«Вовсе не так уж странно, друг», – сказал Максимус. «Странностям людей нет конца. На днях я разговаривал с одним весьма философичным местным жителем – у него была огромная борода, вы бы видели её, весьма впечатляющая вещь, – и он рассказал мне, что далеко на востоке, среди серов, не сыщешь ни одного блудника. А вот среди индийцев, в то время как ваши брахманы не будут предаваться плотским утехам – нет, даже если бы Венера была в соединении с Марсом в момент их рождения, – остальные рвутся в бой, как ножи. А у бактрийцев, которых называют кушанами, женщины одеваются как мужчины и считают верхом гостеприимства переспать с любым чужестранцем, приехавшим в их страну». Он сделал паузу, чтобы выпить. «И, братья, вы спрашиваете себя, в чём мораль этой истории?»

«На самом деле нет», — сказал Баллиста.

Максимус проигнорировал его. «Мораль важна для любого человека. Было бы печально родиться брахманом или сересом, но вершина счастья — оказаться на пути в Бактрию».

Ужасный хрип раздался по столу. Калгак перестал смеяться и сказал: «Твоя жизненная философия — где бы ты ни был, притворяйся чужаком в Бактрии. Тебе стоит написать мемуары: «Чужак в Бактрии». Отличное название, гораздо лучше, чем «К самому себе» Марка Аврелия».

Сквозь смех Баллиста спросил: «А вам не приходило в голову, что этот бородатый местный житель мог быть не столь серьезен?»

Максимус поднял руку. «Ни на секунду. Я никогда не слышал человека, который был бы так серьёзн». На его лице промелькнуло лукавое выражение. «И, скажу я вам, он кое-что знал. Например, знаете ли вы, что среди народов Германии, среди которых, как я полагаю, ваш народ, англы, занимает очень высокое положение, мужчины будут брать в жёны красивых юношей, устраивая настоящий свадебный пир и не испытывая никакого стыда?»

«Вот же черт, — сказал Баллиста. — Я думал, нам удалось сохранить это в тайне».

Максимус потянулся. «В любом случае, все эти разговоры о физической страсти, как сказал бы Деметрий, грозят подорвать рациональную часть моей души». Он поднялся, лишь немного пошатываясь, и отправился заключать сделку со служанкой.

«Я в постель. Я больше не могу пить», — сказал Баллиста. Попрощавшись с ним, Турпио и Калгак обменялись взглядами.

«Это фетиш, который развился у него за последние несколько лет, — сказал Калгакус. — Мысль о том, что в следующий раз, когда он будет в бою, он умрёт, если трахнет другую женщину».

«Ну, эта его женщина – весьма перспективная штучка». Под острым взглядом Калгака Турпио продолжил: «О, не веди себя как Максимус. Я просто болтаю. За выпивкой». Когда тонкие губы Калгака скривились в, вероятно, задуманной улыбке, Турпио встал. «Это Майума. Если вы не против подержать столик, я тоже слышу иррациональную часть своей души. Не волнуйтесь – как мне говорили многие женщины, я совсем не задерживаюсь». После этого Турпио поправил одежду. Он шлепнул девушку по заднице и дал ей небольшие чаевые. Оплата была уплачена внизу, хозяину. Выйдя из узкой комнаты, Турпио постоял пару мгновений, облокотившись на перила галереи на первом этаже. Внизу он увидел, как Максимус жестикулирует, объясняя что-то Калгаку.

Хиберниец все еще говорил, когда Турпио подошел к столу. «Клитор, как рогатка, говорю тебе».

«Всё, я закончил. Я возвращаюсь». Попрощавшись с остальными мужчинами, Турпио ушёл.

На улице, в переулке, было тише, чем прежде. Становилось поздно. Странно, подумал он, как не только Баллиста, но и двое его рабов стали близкими друзьями. И всё же, им пришлось многое пережить вместе. Поворот звёзд, и кто знает, кем ты станешь. «Чужак в Бактрии». Он улыбнулся и понял, что изрядно пьян.

Турпио без труда вернулся по своим следам. Перейдя Скиртос, он увидел, что большинство фонарей на берегах погасло. Пройдя мимо рыбных прудов, он собрался с силами для крутого подъёма по северному склону цитадели к их покоям в Зимнем дворце древних королей Осроэны.

Достигнув входа во двор, он остановился, чтобы перевести дух. Он сразу понял, что что-то не так. Убывающая луна освещала пустое пространство. У подножия лестницы не было часового. Турпио огляделся. Ничего. Ни звука. Внезапно он почувствовал себя очень трезвым.

Часовой, должно быть, просто отошёл по нужде. Турпио показалось, что он услышал шаги, приближаясь. Он подумал, не обнажить ли меч. Он будет выглядеть глупо, если часовой вернётся. Турпио всё равно вытащил меч. Он высвободился со скрежетом, который показался ему громким в тишине здания. Как можно тише он прошёл по булыжной мостовой к лестнице, ведущей к внутренней стене двора. Он остановился, чтобы осмотреться и прислушаться. Ничего необычного. Вдоль веранды первого этажа из-за закрытых окон, где горели ночники в наружных комнатах их спален, лились полосы золотистого света.

Тихо переставляя ноги и осторожно держа лезвие подальше от каменной кладки, Турпио поднялся по лестнице. Наверху он снова остановился. По-прежнему ничего. Неподвижный, он всматривался в ночь всеми своими чувствами. Ему показалось, что он уловил какой-то необычный запах, но он был слишком слабым. Он не мог сказать точно. Он ждал, полностью насторожившись.

Вот! Ещё один лучик света. Одна из дверей была чуть приоткрыта — дверь в покои Баллисты. Не раздумывая и не колеблясь, Турпио проскользнул по веранде. У окна он пригнулся и заглянул между планками ставни. Комната снаружи оказалась пустой.

Быстро выпрямившись, Турпио двинулся к двери. Держа меч наготове, он распахнул её. Комната была пуста. Сильно пахло вощёным холстом. Дверь в спальню была приоткрыта. В три шага Турпио оказался там. Он распахнул её ногой и принял боевую стойку.

Крупный мужчина в плаще с капюшоном господствовал в небольшой комнате. Он стоял над неподвижной фигурой на кровати. Клинок в его руке блестел в свете лампы.

Издав бессвязный крик, Турпио бросился вперёд. Человек в капюшоне резко развернулся. Искры полетели, когда он отбросил клинок Турпио в сторону. Инстинктивно Турпио пригнулся, и ответный удар просвистел прямо над его головой.

Бойцы на секунду отступили. Турпио не видел лица мужчины под высоким капюшоном. Баллиста, всё ещё лежавшая на кровати, не шевелилась.

Человек в капюшоне сделал низкий выпад, а затем нанёс высокий выпад. Резко откинув голову, Турпио аккуратно шагнул вперёд и вправо. Держа рукоять двумя руками, он вонзил остриё меча в живот противника. Инерция движения довершила дело. Пронзённый сталью, лицом к лицу с Турпио, мужчина задрожал и испустил дух. Комната наполнилась запахом бойни, свидетельствующим о насильственной смерти.

Уперевшись правой рукой в грудь мертвеца, Турпио левой вытащил клинок. Он выскользнул с ужасным чавкающим звуком и хлынувшей кровью. Тело рухнуло на землю, и Турпио оттолкнул его. Когда труп упал на пол, капюшон свалился, обнажив смуглое лицо.

Турпио посмотрел на друга. Баллиста была жива. Северянин, не шевелясь, смотрел на труп, широко раскрытыми глазами.

«Ты в порядке?»

Баллиста сглотнул. Он попытался заговорить, но не смог издать ни звука.

«Он пытался убить тебя, но теперь всё в порядке. Он мёртв».

Баллиста всё ещё не мог говорить. Наконец он кивнул.

Неуверенный перед лицом страха друга, Турпио отвернулся. С его меча на ковёр капала кровь. Он наклонился, откинул плащ убитого, нашёл чистый кусок туники и вытер клинок.

Баллиста откинул одеяло и спустил ноги с кровати. Он сидел, уставившись на труп. Северянин был голый. Волосы на его груди и ногах были такими влажными, словно он только что принял ванну. Через некоторое время он тихо проговорил: «Я думал, это кто-то другой».

'ВОЗ?'

Баллиста продолжал смотреть на мертвеца. Когда он наконец заговорил, голос его был монотонным: «Давным-давно, во время осады Аквилеи, я убил Максимина Фракийца. У меня не было выбора. Если бы я не убил императора, он бы казнил меня, или заговорщики убили бы меня. Но я дал сакраментум, воинскую клятву защищать его. В Германии, когда приносишь клятву военачальнику, если он падет, не покидай поле боя. И я убил его. Пронзил его горло стилусом».

На какое-то время Баллиста погрузилась в молчание. Турпио молчал, выжидая.

«Они отрубили ему голову и отправили её в Рим. Они изуродовали его тело, — продолжал Баллиста. — Они отказали ему в погребении, обрекли его демона на вечные скитания по земле. Иногда по ночам демон приходит ко мне. Он говорит. Он всегда говорит одно и то же: «Увидимся снова в Аквилее», — а иногда смеётся».

Баллиста подняла взгляд и неуверенно улыбнулась. Он постепенно приходил в себя. «И в смерти, как и при жизни, император Максимин Фракийский предпочитает большой плащ с капюшоном».

Турпио улыбнулся.

«Знают только Юлия, Калгакус и Максимус, — сказал Баллиста. — Я бы хотел сохранить это в тайне».

'Конечно.'

Баллиста встал, подошёл и обнял друга. Он откинулся назад и посмотрел Турпио в глаза. «Спасибо».

XXIX

Ночь была безлунной. По крайней мере, это было частью плана. Петли Ворот Часов были смазаны. Совершенно бессмысленно, подумала Баллиста. Невозможно было собрать армию, насчитывающую более пятнадцати тысяч человек, в осаждённом городе так, чтобы нападавшие не заметили этого. В любом случае, поскольку даже самый последний торговец водой на агоре уже несколько дней знал о выступлении полевой армии, невозможно было, чтобы Сасаниды не были предупреждены.

Баллиста стоял, держа под уздцы Бледного Коня, на краю императорской свиты. Турпио стоял рядом с ним. Обоз, которым они могли бы командовать, больше не существовал. Был отдан приказ не создавать новый. Разумеется, исключение было сделано для предметов, необходимых для поддержания величия римского императора. Имущество императора, нагруженное примерно пятьюдесятью вьючными лошадьми, должно было путешествовать в мнимой безопасности между преторианцами и конной гвардией. Баллиста и Турпио с дюжиной уцелевших далматинских всадников присоединятся к Equites Singulares.

Баллиста взглянул туда, где престарелый император восседал на спокойном, но великолепном сером коне. Валериан выслушивал последние указания от людей Макриана. Они наклонились вперёд, горячо переговариваясь: Квиет, Меоний Астианакс, Помпоний Басс и Цензорин. Даже араб Анаму, экзотический в мешковатых синих штанах, расшитых жёлтыми четырёхлепестковыми цветами, присоединился к ним. «Хвост виляет собакой», – подумал Баллиста на своём родном языке. Верные люди, префект претория Сукцессиан и аб Адмисибус Кледоний, ждали на заметном расстоянии.

Приказ был разослан по строю; труб не звучало: приготовиться к маршу. Факелы потушили. Кавалерия, которая должна была идти в авангарде, поднялась в седло. Помпоний Басс и Меоний Астианакс заняли позицию во главе. К ним присоединились Анаму и полдюжины других, предположительно верных, проводников, которые должны были провести их по всей горной стране к Евфрату и безопасному месту в Самосате.

Ворота распахнулись почти беззвучно. Затем, под цокот копыт, фырканье лошадей и звяканье снаряжения, кавалерия двинулась вперёд. Арка была достаточно широкой для пяти всадников в ряд. Они проходили ряд за рядом. Тысяча рядов долго пробиралась сквозь ворота.

Наконец, спины последних кавалеристов скрылись за воротами. Вышли первые пехотинцы. Некоторые не явились к знаменам, укрывшись в переулках. Неудивительно, что стоять в осаде за прочными стенами Эдессы казалось предпочтительнее, чем идти по крайней мере два дня по незнакомой, враждебной стране. И всё же, там было более десяти тысяч вооружённых пеших воинов. Император, окружённый Equites Singulares, займёт своё место в центре. Преторианцы будут сразу за конной гвардией.

Приказ был дан. В пехоте образовался просвет. Те из императорской свиты, кто ещё не сидел в седлах, вскочили в седла. Всадники двинулись в путь, их командир, Аврелиан, италиец во главе; Валериан в середине; Баллиста со своей семьёй, Турпио и далматинцы замыкали колонну. Сразу за ними шли вьючные лошади во главе с преторианцами, а затем – основная часть гвардии. Остальная пехота должна была последовать за ними.

За воротами стало светлее. Ясная ночь; тысячи звёзд горели в небесах. С юга дул холодный ветер. Далеко на юго-востоке, мерцая мириадами костров, лагерь Сасанидов раскинулся по равнине, словно ковёр. На тёмных холмах к северу не было ничего; ни одного сторожевого костра – в эту ночь из всех ночей. Только глупец, подумал Баллиста, мог подумать, что их нет. Они знают о нашем приближении. Они потушили костры, возможно, даже сняли дозорные. Они хотят, чтобы мы двинулись на север. Они заманивают нас – на высокое плато, где их кавалерия сможет нас убить.

Всеотец, Серая Борода, Глубокий Капюшон, храни меня этой ночью. Дай мне снова увидеть дневной свет. Дай мне снова увидеть Джулию, моих любимых сыновей Исангрима и Дернхельма. В темноте Баллиста провёл свой предбоевой ритуал: вытащил кинжал на правом бедре наполовину из ножен, резко вернул его назад, высвободил меч на левом бедре на пару дюймов, резко вернул его назад, коснулся лечебного камня, привязанного к ножнам. Максимус, Калгак и Деметрий ехали за ним. Он был готов как никогда.

Они не проехали и двухсот шагов, как были остановлены спинами пехоты, шедшей впереди. Ночной марш всегда приносит с собой сумятицу. По непонятной причине колонна останавливается. Отряды сталкиваются друг с другом, запутываются. Затем, столь же непонятно, путь впереди свободен. Отряды устремляются вперёд. Отставшие теряют знамена. В колонне образуются бреши. Целые отряды сбиваются с пути.

«Боги преисподние, – подумал Баллиста, – это всё равно что катастрофа». Он подумал о том, чтобы выпить, но передумал. Кто знает, когда ещё представится возможность наполнить фляги, украшавшие седло Бледного Коня. Максимус передал ему кусок вяленого мяса. Баллиста вместо этого принялся жевать его.

Солдаты впереди двинулись. Баллиста и те, кто был рядом, последовали за ним. На флангах, в звёздном свете, мелькали тени. Баллиста напрягся, положив руку на рукоять, вглядываясь в темноту. Он расслабился. Тени удалялись от колонны – дезертиры, ускользающие в иллюзорную безопасность ночи. Глупцы. Он подумал, скольких из них найдут на следующее утро обезглавленными или заколотыми и выпотрошенными на пути армии.