Собрав все свое достоинство, Веродес и другие пальмирцы поспешно совершили проскинезу и ушли.

Баллиста чувствовал исходящий от Аврелиана гнев. Сам северянин не злился – скорее, даже сдержанно восхищался тем, как всё было организовано. Римских послов заставили ждать, чтобы увидеть, как один из главных союзников Рима на востоке пытается перейти на другую сторону. Шапур, демонстрируя блистательную силу, отклонил предложение. Он ловко подорвал всякое доверие между Оденатом и римлянами и одновременно продемонстрировал абсолютную уверенность в собственных силах.

Шапур направил лук на Баллисту. «А ты?» — заговорил он теперь по-гречески. «Чего хочет твой кириос?»

«Он хочет перемирия, Кириос».

Шапур улыбнулся. «В самом деле? Прямо сейчас Мазда уничтожает нечестивцев. Чума свирепствует в римской армии Самосаты. Почему мы должны заключать перемирие?»

«Мой господин, судьба войны неисповедима. Многие считали войну против императоров римлян ужасным делом».

Шапур рассмеялся. «Дом Сасанидов всегда считал это источником чистой радости, источником изысканного наслаждения». Он взмахнул рукой, и невысокий, толстый человек, одетый в нечто похожее на военный костюм римского императора, поспешил вперёд. Шапур щёлкнул пальцами, и Мариадес, его ручной претендент на трон цезарей, опустился на четвереньки. Шапур закинул сапоги на спинку своей живой скамеечки для ног.

«Я полагаю, вы приносите дань? Обычную золотую и серебряную тарелку с искусным тиснением, изображающим лживые изображения жителей Востока, пресмыкающихся у ног римлян?»

Аврелиан затаил дыхание. Баллиста схватил его за руку, не давая ему произнести ни слова. Пока Баллиста указывал на дары, которые нужно преподнести, ему снова пришло в голову, что его друг, «рукопашный к мечу», далеко не идеален на роль посла.

«Восхитительно», — сказал Шапур, небрежно осматривая искусно отделанные драгоценные металлы. «Я всегда восхищался слепотой римской дипломатии к иронии». Он не слишком мягко пнул Мариадеса и отскочил. «Я приму эту дань».

Прежде чем Баллиста успел его остановить, Аврелиан гневно выпалил: «Дары! Рим никому не платит дань!»

В наступившей гнетущей тишине Шапур натянул тетиву своего лука. Затем он улыбнулся. «Мне рассказывали о тебе. Ты – великий истребитель сарматов и франков. Я восхищаюсь мужеством противника. Тебе я дам достойные дары». По его жесту слуга передал Аврелиану жертвенное блюдце с выгравированным изображением бога солнца. «Я подумал, что оно тебе подойдёт», – сказал Шапур. «И, возможно, ещё вот это». Раздался громкий трубный звук. Земля задрожала. В поле зрения появился огромный слон. «Его зовут Пероз, Победа. Я отдаю его тебе. И его погонщика тоже».

Пока Аврелиан смотрел, открыв рот, Шапур повернулся к Квиетусу. «Каждому своё. А тебе — этот мешок золота». Квиетус начал бормотать что-то вроде благодарности. Шапур перебил его.

Сасанид указал луком на Баллисту. «Но тебе, нечестивый осквернитель огня в Цирцезии, я ничего не даю. Ты — посланник. Но если мы встретимся снова, когда ты не будешь защищён этим положением, это не пойдёт тебе на пользу».

Шапур поднялся. Все поспешили пасть ниц. «Передай Валериану, что перемирия не будет. Я жажду испытать силу своей руки против его. Будет только война. Завтра ты вернёшься в Самосату». Факелы вдоль главной дороги, первого римского походного лагеря к югу от Евфрата, гасли и пылали в остатках бури. Южный ветер бросал порывы дождя в лицо Баллисте, трепал его плащ. Ненастье соответствовало его настроению, когда он, шлёпая по лужам, шёл к императорской ставке.

Чума утихла. Благочестивые приписали это благоразумному самосожжению пятидесяти трёх христиан. Но если боги и были довольны, то сегодня, когда экспедиция выступила в путь, они не подали никаких других знаков. На рассвете, во время церемонии очищения в цитадели Самосаты, скользкие серые верёвки жертвенных внутренностей медленно и безвозвратно выскользнули из рук императора. Валериан сделал всё, что мог, чтобы рассеять это предзнаменование: «Вот что происходит со старостью, но я достаточно крепко держу свой меч». Его слова вызвали вялую радость. Когда император собирался уходить, слуга накинул ему на плечи чёрный плащ. Прошло несколько мгновений, прежде чем Валериан сообразил и потребовал нужный, пурпурный.

Когда последние солдаты переправлялись через реку, разразилась буря: гром, молнии, проливной дождь. Дикий порыв ветра сорвал один из плотов понтонного моста. «Не унывайте!» — крикнул Валериан. — «Никто из нас больше не вернётся этим путём!» Его слова были встречены тишиной, пока лил дождь.

Незадолго до того, как Баллиста покинул свой шатер, были доставлены первые пайки: чечевица и соль — траурная пища, жертвоприношения усопшим. Баллиста заподозрил злой умысел. Комеса Сакрарум Ларгитионум отвечала за императорский гардероб; префект Аннонаэ отвечал за провизию, но Макриана нельзя было винить ни в дрожании старческих рук императора, ни в ярости стихий.

Баллиста отступила в сторону, пропуская отряд «Equites Singulares». Кавалеристы сгорбились в потемневших от дождя плащах. Головы их лошадей поникли, по бокам текла вода.

У Баллисты на консилиуме стало бы на одного друга меньше после ухода Аврелиана. Провал посольства не принёс пользы ни одному из них. Баллиста знал, что оно было задумано с целью провала. Сам северянин был нежеланным гостем для зороастрийских Сасанидов, как человек, сжегший их мертвецов в Цирцезии. Аврелиан славился своей бестактностью и вспыльчивостью. По-видимому, Квиет был приставлен для наблюдения за ними. Хитростью персидского царя было не посылать Валериану дары, а вручить ему королевские. Как только они вернулись в Самосату, дунайец подарил Валериану слона. Но подозрения были посеяны. Не могло быть совпадением, что Аврелиана поспешно отправили ко двору Галлиена на дальнем западе.

Было ещё кое-что в этом посольстве, что беспокоило Баллисту. При первой встрече с персами Вардан сказал что-то вроде: «Мы ждали вас». А сам Шапур, передавая жертвенное блюдо с выгравированным изображением бога солнца его почитателю Аврелиану, сказал: «Я подумал, что оно вам подойдёт». Был ли Макриан действительно связан с врагом? Неужели этот злобный, хромой ублюдок надеялся, что царь Сасанидов не станет уважать дипломатическую неприкосновенность Баллисты, что северянин вообще не вернётся и умрёт ужасной смертью, свойственной восточной утончённости?

Промокшая и замерзшая, Баллиста пошла дальше. По крайней мере, это был последний военный совет, на котором присутствовал Макриан, поскольку он оставался в Самосате, в безопасности. Неужели его ставленник Меоний Астианакс и его отвратительный сын Квиет не могли так же контролировать Валериана? И пусть Макриан и замышлял свержение престарелого императора, даже он не мог желать уничтожения всей армии. Не с его сыном в её рядах.

Преторианцы у императорского павильона быстро выстроились по стойке смирно. Силентарий проводил Баллисту в вестибюль. Дождь хлестал по крыше. Появился аб Адмистрибус. «Кледоний, на пару слов», — сказал Баллиста.

Длинное, худое лицо огляделось. «Нет. Нам нечего сказать друг другу». Большие глаза смотрели затравленно. «Совершенно ничего», — громко произнёс Кледоний и повернулся, чтобы провести Баллисту во внутреннее святилище.

Внутри Баллиста опустился на колени и поцеловал кольцо, протянутое императором. Валериан не взглянул на него. Баллиста встал и отступил назад. Это был небольшой, интимный консилиум, не больше дюжины человек. Как и положено, префект претория находился справа от императора. Макриан, как и положено, опирался на трость слева. Баллиста замер, увидев человека позади Макриана: редеющие волосы, опущенные глаза, подходящие к опущенным губам, вышитый жёлто-голубой четырёхлепестковый цветок – что, во имя всех имён Всеотца, здесь делает Анаму?

Валериан с нежностью кивнул Макриану, и тот заговорил: «Мудрость благочестивых поступков императора против безбожников, поклоняющихся распятому еврею, снова заставила богов улыбнуться нам. Чума ушла. Теперь у нас есть ещё одно доказательство божественной любви. К нам вернулся верный друг. Вы все знаете, как храбро сражался Анаму при Арете. После падения этого города Сасаниды захватили его жену и семью. Они угрожали им невыразимыми пытками, если он не будет служить их тщеславному царю. Несмотря на это, Марк Клодий Баллиста может подтвердить, что Анаму отразил натиск персов у Рогов Амона».

Отброшенный, Баллиста пробормотал, что Анаму бежал с Сасанидами.

Макриан продолжил: «Теперь Анаму поставил свою любовь к Риму и к нашему священному императору выше любви к своей семье и тайно пришёл, чтобы поведать нам тайны врага». Он жестом пригласил Анаму вперёд.

«Достопочтенный Валериан, комиты августа, я принёс вам добрые вести. Осада Эдессы Шапуром в беспорядке. Каждый день жители выходят на вылазки с мечами в руках. Персы гибнут толпами. Они не знают, куда бежать. Их постели не дают им покоя от страха и опасности. Сейчас самое время Риму нанести удар. Дорога между Самосатой и Эдессой неровная и каменистая. Сасанидская конница не сможет там действовать. Они не смогут помешать нам выйти на равнины перед Эдессой, а когда мы подойдем туда, они побегут, как овцы».

Баллиста глубоко вздохнула и шагнула вперёд. «Это неправда. Я была в Эдессе всего двенадцать дней назад. Жители не шевелились. Ворота были заложены камнями. Они не могли выйти. И местность между нами и Эдессой не такая каменистая, как говорят. На большей её части кавалерия может легко маневрировать».

Улыбнувшись, Квиет поднял руку. «Я тоже был в Эдессе. Хотя северные и восточные ворота тогда действительно были заблокированы, сейчас они вполне могут быть свободны. И Баллиста не может отрицать, что нам, послам, не дали возможности осмотреть западные и южные ворота. Что касается дороги в Эдессу, боюсь, что привычная осторожность Баллисты облегчает её сасанидской коннице, чем она есть на самом деле».

Анаму с энтузиазмом присоединился к ним: «Нужно лишь ловко ловить гадов, прежде чем они убегут на восток, в Скифию или Гирканию. Как говорят ваши латинские поэты, Carpe diem — лови момент».

Валериан поднял руку, призывая к тишине. «Решено. Сегодня ночью наш верный и любимый Анаму вернётся в лагерь наших врагов, чтобы сообщить нам об их планах. Его мужество будет щедро вознаграждено. На рассвете мы выступим. Мы погоним Шапура и его орду козлоглазых восточных воинов до его столицы, Ктесифона. С богами в качестве наших спутников мы будем преследовать его до Бактрии, Индии, до внешнего Океана – куда бы он ни скрылся. Пусть эти оставшиеся атеисты, затаившиеся в своих норах, увидят бессилие своего ложного бога, пусть они увидят силу и славу истинных богов!»

Валериан с трудом поднялся. Консилиум закончился. Ночь не улучшилась. Дождь всё ещё шёл. Гром прокатился по холмам за рекой к северу. Это было хорошо: мало кто отважился бы выйти в такую ночь.

В глубине тьмы под навесом шатра Баллиста и Максимус ждали, пока пройдёт стража. Затем, с почерневшими лицами, в тёмных одеждах, они, словно призраки, скользили по Лемурии, празднику мёртвых, от одного шатра к другому.

По мере приближения к императорскому шатру ситуация становилась всё опаснее. Перед палатками придворных стояла стража.

Собака почувствовала их приближение. Взъерошив шерсть, она подошла ближе. Она гавкнула. Максимус достал немного вяленой говядины, которая, казалось, всегда была у него при себе. Он бросил кусок собаке, которая обнюхала его с глубоким подозрением, а затем съела. Собака подошла ближе. Хибернианец снова покормил её. Он похлопотал её по ушам. Он бросил ещё один кусок мяса под дождь. Собака побежала за ней. Двое мужчин двинулись дальше.

С подветренной стороны императорских покоев они подошли к нужной палатке. Под входом прятался преторианец. На четвереньках, ступая по грязи, они проскользнули под растяжками и пробрались к задней стене.

Они ждали, прислушиваясь. Не было слышно ничего, кроме шума дождя и далёких раскатов грома. Баллиста вытащил нож. Примерно в двух футах от земли он просунул его сквозь натянутую стенку палатки. Он остановился, чтобы прислушаться. Ничего. Он разрезал ткань до самой земли. Затем, держась за место разреза, сделал ещё один надрез параллельно земле. Он откинул полог. Он просунул голову в темноту и прислушался. Ничего, кроме дождя по брезенту, а затем, ниже, послышался мужской храп.

Сжимая клинок зубами, Баллиста протиснулся в шатер. Снаружи Максимус задернул полог. Баллиста ждал, затаив дыхание. Сквозь внутреннюю стену пробивался слабый свет от лампы во внешнем помещении. Постепенно Баллиста начал различать обстановку: сундук с боеприпасами, складной стул, подставку для доспехов и, в центре комнаты, кровать.

Медленно-медленно, нащупывая рукой что-нибудь на полу, он подкрался к кровати. Человек на ней пошевелился во сне. Баллиста стоял неподвижно. Дождь барабанил по крыше. Мужчина закашлялся, а затем снова захрапел.

Баллиста поднялся. На подушке мелькнуло белое пятно лица. Баллиста одной рукой зажал мужчине рот. Другой рукой он поднял нож. Когда мужчина проснулся, широко раскрыв от страха глаза, Баллиста показал ему нож. Мужчина машинально попытался подняться. Баллиста повалил его на землю, а затем приставил остриё ножа к горлу.

«Позовешь охранника — и умрешь».

Мужчина лежал неподвижно. Баллиста чувствовал, как бьётся его сердце. «Мне просто нужно поговорить. Я сейчас уберу руку. Не кричи, иначе я тебя убью».

Мужчина слегка кивнул. Баллиста приоткрыл рот.

Кледоний втянул воздух. «Что ты, чёрт возьми, делаешь? Крадёшься сюда, как чёртов призрак. Я чуть не умер от страха». В шипящем, шёпоте аб-адъютанта слышались нотки паники.

«Тихо, друг», — улыбнулся Баллиста. «Раньше ты, кажется, не хотел со мной разговаривать». Скорее, асимметричное лицо на подушке выглядело ещё более испуганным. Баллиста демонстративно не убрал нож в ножны.

«Макриан заводит армию в ловушку. Он намерен свергнуть Валериана и посадить на трон своих сыновей, — Баллиста говорил тихо и быстро. — У тебя есть право доступа к императору. Ты должен поговорить с ним, предупредить его».