Баллиста не только почувствовал, но и увидел, как араб через левое плечо метнул копьё. Он развернулся и, сжав меч двумя руками, отбил метательное оружие в нескольких сантиметрах от своего лица. Он развернулся на 360 градусов. Остальные трое не двинулись с места.

Метнувший копьё отцепил лук. Он вытащил стрелу из колчана. Он ухмыльнулся. Остальные тоже ухмылялись, обнажив белоснежные зубы под длинными тёмными бородами. Лучник вложил стрелу в тетиву. Он натянул тетиву. Один из остальных рассмеялся.

В суматохе далматинский солдат бросился на араба, вооруженного луком. Налетчик без промедления выстрелил ему в грудь. Солдат отшатнулся. Беспомощно сжимая руками стрелу с черным оперением, он упал.

Раздался шум. Прискакал ещё один обитатель палатки. Высоким, настойчивым голосом он крикнул людям, стоявшим перед Баллистой. Те замерли. Незнакомец снова крикнул, разворачивая коня обратно. Остальные неохотно пришпорили своих коней и, крича через плечо угрозы на любом языке, помчались за ним.

Небольшой отряд кавалерии во главе с Турпио появился слева и ринулся в погоню за налётчиками. Было мало шансов, что он их догонит.

Вокруг Баллисты царил полный хаос: мертвые и умирающие люди и звери; клубы пыли; оглушительный грохот. На самом мосту боевой конь Валериана вставал на дыбы и дергался. Конюх, висевший на его спине, не мог сдержать обезумевшего жеребца. Вдоль бока животного зияла ужасная багровая рана. Конюх подбежал, пытаясь схватить его за уздечку. С диким взглядом конь взвился на дыбы. Он взбрыкнул. Снова встал на дыбы. А затем, слишком быстро, чтобы понять, он перепрыгнул через парапет.

С оглушительным всплеском конь и конюх исчезли под водами Марсия.

XXV

Почти у всех прибывших в императорскую ставку в Самосате были либо аккуратно сшитые мешочки с травами, либо пропитанные благовониями рулоны ткани, заткнутые в уши и заткнутые в носы. Они были очень напуганы. Некоторые из приглашенных на императорский консилиум буквально дрожали от страха – столько защитных амулетов они носили.

Турпио был обеспокоен не больше, чем большинство, когда всё началось. Через пару дней после того, как армия переправилась через реку Марсий, у лагерных собак начали гибнуть собаки. Никто не обратил на это особого внимания. По мере продвижения на север, справа от них бирюзовые воды Евфрата, слева – странно плоские серые скалы, а слева – снова на другом берегу реки, болезнь распространилась на вьючных животных. К тому времени, как они двинулись вдоль великой реки на восток, некоторые из лёгкой мавританской кавалерии жаловались на глазную инфекцию. В течение суток заболевшие настолько потеряли ориентацию, что, казалось, не узнавали своих ближайших товарищей. У них началась рвота и неконтролируемый понос. Затем появились ужасные пустулы. Начали гибнуть и солдаты из других подразделений. Вдоль всего пути были видны наспех вырытые могилы. К тому времени, как армия достигла Самосаты, никто больше ни о чём не говорил. Чума – ужасная вещь. Первая часть предсказания Аппиана, христианского мученика из Эфеса, сбылась.

Турпио на мгновение остановился, чтобы перевести дух после крутого подъёма к цитадели. Перед ним находилась резиденция римского наместника провинции Коммагена, которую Валериан использовал в качестве своего штаба. Когда-то это был дворец независимых царей Коммагены. Это было странное здание, сложенное из небольших известняковых блоков с ромбовидным узором. Над воротами была высечена новая надпись: «Феб, бог нестриженый, отврати тёмное нашествие чумы».

Турпио глубоко вздохнул и двинулся дальше. Нос и уши у него были свободны, но не потому, что он не боялся. Проходя через город, он поспешно отошёл на квартал, когда услышал на улице звон колокольчиков либитариев – носильщиков мёртвых. Он очень испугался. Но у него всегда было особенно острое обоняние. Резкий запах трав или духов в ноздрях, или даже в ушах, был бы для него невыносим.

Трон и возвышение в конце базилики пока пустовали. Внизу, в зале консилиума, уже заполнялись места. Один человек стоял, а вокруг него было свободное место. Турпио колебался. Благоразумный человек, пожалуй, не стал бы стоять рядом с Баллистой. Потеря императорского коня под водами Марсия усилила впечатление, что северянин впал в немилость императора.

Турпио подошёл и встал рядом с Баллистой. Они кивнули друг другу. Теперь, когда чума достигла своего апогея, никто не обнимался. Турпио игнорировал украдкой брошенные взгляды остальных. Когда Турпио и Баллиста впервые встретились, северянин мог казнить его за коррупцию. Вместо этого Баллиста повысил его, оказал ему доверие. Теперь Турпио знал, что пришла его очередь проявить fides, добросовестность. К тому же, Турпио нравился этот человек. Большой северянин никогда не спрашивал, как Турпио стал жертвой шантажа. Не то чтобы Турпио рассказал ему; эта тайна ушла бы вместе с ним в могилу. Но с его стороны было хорошо, что он не спросил.

Базилика была повсюду увешана лавровыми венками – надёжным средством от чумы. Его пронзительный аромат создавал атмосферу буйства других ароматов. Турпио слегка затошнило. Дунайский Аврелиан присоединился к Турпио и Баллисте. Поскольку Тацит был отправлен на запад, только они двое стояли рядом с северянином.

Глашатай объявил о прибытии императора Валериана. Принципы, вожди империи, почтительно склонили лица к полу. Турпио заметил, что пол не был как следует подметён. На лице Валериана не было ни амулетов, ни благоухающих профилактических средств. Его мужество никогда не вызывало сомнений. Но он выглядел старым и хрупким. Проходя по проходу, он держал Макриана под руку. Клик-кло-шаг. Клик-кло-шаг. Не нужно обладать большим воображением, подумал Турпио, чтобы увидеть в этом предзнаменование: старики ищут поддержки у немощных.

Когда императорская свита поднялась на помост, члены консилиума поднялись на ноги и долго выкрикивали ритуальные возгласы доброго здравия.

Наконец Валериан прочистил горло и заговорил голосом, которому, казалось, было трудно дышать. «Дальнобойный Феб Аполлон послал в нашу сторону свои чумные стрелы. По лагерю ходят слухи. Некоторые говорят о прошлом. Сто лет назад. Темный храм в Вавилонии. Золотой ларец, взломанный римскими солдатами. Зло, выпущенное на империю. Суеверный вздор!» Он помолчал. «Некоторые говорят о настоящем. Преступники среди ночи. Порхают во тьме. Отравленные иглы в руках. Несут смерть ничего не подозревающим. Всё это вздор! Суеверный вздор!

«Истинное объяснение этого зла близко». Старый император с нежностью, почти преданностью посмотрел на Макриана. «Христиане! Наши приказы о гонениях не были исполнены с истинным религиозным рвением. Боги карают нас, Феб Аполлон обрушивает на нас свои стрелы, потому что мы всё ещё позволяем многим из этих безбожников жить». Голос Валериана начал наполняться почти юношеской энергией.

«Всё это изменится завтра. Благодаря благочестию нашего преданного друга Макриана и усердию главы фрументариев Цензорина, эти отвратительные атеисты здесь, в Самосате, были задержаны. Их много. Мужчины и женщины. Завтра они будут сожжены. Их пепел будет развеян по всем четырём ветрам».

В глазах императора появилась тоска. «Всё будет хорошо. Длинноволосый Аполлон отклонит свой лук. Милостивые боги снова протянут над нами свои руки. Наши подданные увидят на широких равнинах уже созревшие посевы с колышущимися колосьями, луга, щедро усыпанные травой и цветами, умеренную и мягкую погоду. Сила наших рук вернётся. Персидские рептилии убегут от нас. Объединившись, мы победим. Возрадуемся. Благодаря нашему благочестию, нашим жертвоприношениям и почитанию боги природы, самые могущественные боги, будут умилостивлены. Боги улыбнутся нашим деяниям. Возрадуемся!»

Пока базилика разносила ликование в честь его благочестия и мудрости, седовласый император, словно измученный, откинулся на трон. После тридцать пятого «Валериан, счастлив ты в своём благочестии, спасён ты в любви богов, спасён ты в нашей любви», наступила тишина. Макриан вышел вперёд, к краю возвышения. Он опирался на трость, увенчанную серебряным изображением Александра Македонского. «Comites Augusti, соратники Августа, наш благородный император просит вашего совета о том, как действовать против персов. Он повелевает вам говорить откровенно».

Поднялось несколько рук. Макриан указал, что слово будет давать его собственный друг, Меоний Астианакс. «Не может быть никаких сомнений, что проницательность и благочестие императора отвратят гнев богов и прекратят чуму. Но около пяти тысяч воинов погибли, ещё больше заболели. Как и человеку, армии требуется время, чтобы оправиться от болезни. Мы не в состоянии вести кампанию. Мы должны остаться здесь, в Самосате, и поправиться. К Сасанидам нужно отправить посольство для переговоров о перемирии. Послы должны взять с собой богатые дары, ту роскошь, которая кружит голову такому алчному варвару, как Шапур».

Раздался всеобщий гул одобрения. Когда Макриан предоставил слово Помпонию Бассу, Турпиону пришло в голову, что хромой придворный узурпировал роль доверенного лица. Этот чиновник бессильно стоял в глубине помоста. Кледоний, казалось, был вне себя от злости.

Приняв ораторскую позу, Помпоний Басс начал: «Есть время войне и время миру. Время слезам и время радости». Турпио услышал, как Баллиста раздраженно выдохнул, когда вельможа разразился нравоучениями. «Время любить и время ненавидеть».

Ещё четверо членов комитета высказались в пользу предложения, когда Баллиста поднял руку. Турпио был удивлён, и ещё больше удивлён, когда Макриан дал северянину разрешение высказаться. Краем глаза Турпио показалось, что сыновья Макриана ухмыляются.

«При всем уважении, я не согласен». После слов Баллисты повисла тишина. «Начинать переговоры — значит проявлять слабость, особенно во время войны. Это лишь послужит поощрению высокомерия восточных варваров. Начинать дипломатию — не в римских традициях. Посольства приезжают к императору. Он их не посылает. Разве император за императором не воспринимали посольства из Индии и других стран как знаки покорности?»

По базилике раздался враждебный гул. Баллиста продолжала идти. «Нам не следует оставаться в Самосате. Чума приходит к армиям, остающимся в лагере. Мы должны выйти в поле. Если мы введём строгую дисциплину на марше в Эдессу, отдадим строгие приказы о соблюдении гигиены и рытье отхожих мест, чума, скорее всего, отступит». Один или два комита во главе с Квиетом усмехнулись.

Макриан разрешил Писону Фруги выступить. «Ещё одна креатура Макриана, — подумал Турпио. — Я преклонюсь перед знаниями Баллисты о варварах и отхожих местах, — он сделал паузу, чтобы рассмеяться, — но, думаю, никому из нас здесь не нужны его советы о римских обычаях». Смех раздался ещё сильнее. «Предыдущие ораторы были правы. Надо выиграть время блестящими безделушками».

Под гул одобрения Макриан обернулся и ободряюще улыбнулся императору. Шум утих, когда Валериан с трудом поднялся на ноги. «Мы выслушали ваши мнения. Благодарим вас за них. Свобода слова – сердце libertas. Мы приняли решение. К Шапуру будет отправлено посольство. Оно примет дорогие дары. Оно будет говорить кроткие речи. Оно заключит перемирие. Таков римский обычай – отправлять молодых людей, ещё не достигших высшего ранга, для борьбы с варварами. Послами будут сын нашего любимого Comes Sacrarum Largitionum Тита Фульвия Юния Квиета, свирепый молодой воин с Дуная Луций Домиций Аврелиан и Марк Клодий Баллиста». Как только Валериан замолчал, он взял Макриана под руку и вышел.

Баллиста и Аврелиан выглядели совершенно ошеломлёнными. Квиетус же, напротив, выглядел лишь довольным.

Снаружи Турпио стоял и ждал, пока остальные члены консилиума закончат поздравлять Аврелиана и Баллисту. «Друзья на удачу», – подумал он. Из города, раскинувшегося внизу, доносился звон колоколов либитариев, сопровождавший вынос очередных тел погибших.

Турпио искренне не мог поверить заявлению Баллисты о том, что Макриан замышляет свержение Валериана. Но с каждым днём Comes Sacrarum Largitionum, казалось, всё больше контролировал престарелого императора. Консилиум был тщательно спланирован. Казалось, хромой мог делать всё, что ему вздумается. Турпио задавался вопросом, почему Макриан решил, что его сына Квиета в посольстве будут сопровождать Аврелиан и Баллиста. Конечно, этот ненавистный придворный ничего не делал без причины. Турпио мысленно прокрутил несколько строк стихотворения. Пусть земля легко покроет твой труп, мерзкий Макриан, чтобы собакам было легче тебя выкопать. Через реку от Самосаты дорога в Эдессу пролегала по высоким равнинам и холмам. Это был сухой пейзаж. Уже в апреле жёлто-серая, местами красноватая, почва была покрыта пылью и порошком. Иногда, вдали от дороги, холмы скапливались в настоящие горы, голые и сложенные плотными складками, но Баллиста был удивлён общей открытостью местности. Он был недоволен. Он думал, что местность будет более пересеченной, неподходящей для большого количества всадников. Он думал, что, когда пехотная армия римлян наконец выступит, она будет достаточно защищена, по крайней мере до Эдессы, от конных орд Сасанидов. Теперь он знал, что это не так.

Посольство двигалось очень медленно. Каждый из трёх послов привёл своих слуг: всего несколько человек для Аврелиана и самого Баллисты, блестящая кавалькада для Квиета. Шесть переводчиков и тридцать вьючных лошадей везли дипломатические дары, и ещё вдвое меньше людей присматривали за ними. Двадцать далматинских воинов защищали посольство от кочевников-шатров. Но не они замедляли движение, а украшенный гирляндами бык, которого тяжело гнали во главе каравана. Квиет не упускал возможности посмеяться над его присутствием. Но Баллиста настоял на своём. Давным-давно он узнал от Багоаса, своего персидского раба, что это был знак, которым Сасаниды доказывали принятие условий мира. Ещё одним знаком были мешки с солью, которые он приказал привязать к знаменам. Конечно же, впереди, вместе с быком, шёл римский глашатай с дипломатическим жезлом. Но символы одной культуры могли означать что-то иное или вообще ничего не значить в другой. Первый контакт с врагом был бы опасным моментом. Он не хотел, чтобы все его люди были изрешечены персидскими стрелами прежде, чем им удастся объяснить, что они посланники, прибывшие с миром.