Рука коснулась локтя Баллисты. Он обернулся и увидел коротко стриженную голову Аврелиана. За ним виднелось сардоническое лицо Турпио. Хорошо, что не все от него отреклись. Девять месяцев с момента его возвращения из Эфеса выдались тяжёлыми. До сегодняшнего дня из императорского дворца не было ни одного вызова. Вместо этого, спустя несколько дней, преторианец постучал в дверь, требуя, чтобы Баллиста передал ему письмо о назначении викарием наместнику Азии. После этого Баллисту проигнорировали. Юлия убедила мужа не просить императора о разрешении покинуть Антиохию и вернуться домой на Сицилию. Лучше было не привлекать к себе внимания. После вспышки гнева по возвращении мужа Юлия остыла, её практичность снова дала о себе знать, но лёгкое напряжение всё ещё оставалось. Хуже всего было то, что она всё ещё не верила в заговор Макриана Хромого против Валериана. Никто из тех немногих, кому Баллиста рассказала, не сделал этого: ни Аврелиан, ни Турпион, ни даже Максим с Калгаком. Все они с готовностью приняли слова Квиета, но все списали это на буйный нрав капризного юнца. Как никто не допустил бы на трон калеку вроде Макриана, так никто не последовал бы за двумя избалованными детьми, такими как его сыновья Квиет и Макриан Младший, если бы они захватили императорский престол. К тому же, добавила Юлия, их отец был самого низкого происхождения.

Баллиста наблюдал, как двор заполняется высшими чинами империи, высшими командирами, которые отправятся с Валерианом на восток. Он недоумевал, почему его отозвали. Друзья и семья утверждали, что в такое время нельзя игнорировать опытного командира, сражавшегося с Сасанидами в поле. Он не был в этом уверен. Что сказал Квиет? «Когда мой отец решит, что твоя польза исчерпана, я убью тебя». Баллиста молча дал обет. Вместо того чтобы быть полезным Макриану Хромому, он сделает всё возможное, чтобы положить конец зловещему заговору Comes Largitionum. Северянин не питал особой любви к Валериану, но не собирался стоять в стороне и смотреть, как свергают престарелого императора. Слишком много было переворотов, слишком много мятежей; они ослабили саму основу империи. И однажды — может быть, не в этом походе, может быть, даже не скоро, но однажды — он убьёт отвратительного сына Макриана Квиета. Всеотец, рождённый Одином, как и я, услышь мою клятву.

Громкий голос глашатая возвестил имя преподобнейшего Августа Публия Лициния Валериана, Понтифика Величайшего, Отца Отечества, Германика Величайшего, Непобедимого, Восстановителя Орбиса. Когда раздались звучные титулы, все присутствующие совершили проскинезу. Распластавшись на земле, Баллиста наблюдал за небольшой процессией. Валериан выглядел старым, его походка была неуверенной. Как всегда в эти дни на публике, рядом с ним стоял не только префект претория Сукцессиан, но и Комес Ларгиционум. Щелкнул посох Макриана; его хромая нога заковыляла; его здоровая сделала шаг. Щелк, волочь, шаг; щелк, волочь, шаг.

Императорский огонь на малом алтаре был торжественно воздвигнут перед великим алтарём Зевса. Зрители поднялись на ноги. Лебедь с шипением исчез из виду.

Валериан вознёс молитву Зевсу: пусть царь богов благоволит к походу, пусть он возложит руки на войско. Голос императора был высоким и пронзительным. В какой-то момент он словно сбился с пути. Он посмотрел на Макриана. Комис Ларгиционум кивнул и ободряюще улыбнулся, словно ребёнку.

Когда жрецы поднесли огонь к большому алтарю, появился лебедь. Его маленькие чёрные глазки с подозрением смотрели на них. Затем он побежал, хлопая широкими крыльями. Он взмыл в воздух. Первые ряды сановников съёжились, когда он пронёсся над их головами, а ветер, шевелящий его, развевал их волосы и складки тог.

Лебедь взмыл на высоту карниза храма. Затем, вытянув длинную шею, он облетел священное здание. В полёте он пел тихую, печальную трель. Сделав третий круг, он поднялся ещё выше. Весеннее солнце играло сквозь перья на задней стороне его огромных крыльев. Он развернулся и, следуя по главной улице, пролетел над Верейскими воротами и улетел на восток.

Пока все молча смотрели на уменьшающуюся фигуру, Макриан воспользовался моментом. Он указал тростью вслед лебедю. «Смотрите, — крикнул он решительным голосом, — знамение! Благочестие нашего возлюбленного императора вознаграждено. Боги одобряют это. Сам Зевс указывает путь!»

Мужчины ликовали. Они откидывали тоги и аплодировали. Некоторые падали ниц. Другие буквально прыгали от радости. «Зевс ведёт!» «Зевс ведёт!»

Среди ликующей толпы молча стояла Баллиста. Конечно, это было похоже на знак богов. Но знак чего? Лебедь, птица из владений Зевса, улетел без них. По собственной воле он улетел на восток, к Шапуру, Царю Царей. Турпио, недавно возведённый в всаднический чин и назначенный префектом Кастрорумом полевой армии, сидел на коне и смотрел на свою особую зону ответственности. Обоз растянулся на мили. На бумаге армия насчитывала семьдесят тысяч воинов, собранных со всей империи. Насколько велик был обоз, никто не знал. Турпио предполагал, что он был как минимум вдвое меньше. Там были всевозможные повозки и фургоны, все породы тягловых животных — лошади, мулы, ослы, верблюды, — рабы, бесчисленные торговцы, предлагавшие всевозможные товары: питье, еду, оружие, проблески будущего, свои собственные тела или тела других.

Неуклюжий хвост армии бродил беспорядочно. Турпио получил всего один отряд далматинской кавалерии, номинально пятьсот человек, на самом деле чуть больше трёхсот, чтобы держать их в строю.

Тем не менее, путешествие до сих пор проходило довольно благополучно. Они прошли лёгкими переходами от Антиохии через Агиуполь и Регию, достигнув Евфрата у Зевгмы. Теперь они двигались на север, оставив могучую реку справа, до Самосаты. До прибытия туда они должны были находиться в достаточной безопасности в пределах империи.

Когда они переправятся через Евфрат у Самосаты, всё будет совсем иначе. Тогда им предстоит столкнуться с восточной ордой. Шапур выступил в поход ранней весной. Царь царей разделил свою армию и осадил города Эдессу и Карры в Месопотамии. План римлян был очень прост. Отряд под командованием бывшего консула Валента остался в Зевгме, чтобы предотвратить любые попытки Сасанидов двинуться на запад и вторгнуться в провинции Сирии. Другой значительный отряд, под командованием комита Макриана, должен был остаться в Самосате, чтобы также блокировать дорогу на север, в провинции Малой Азии. Оставшаяся часть полевой армии, во главе с престарелым императором Валерианом, должна была наступать на юго-восток от Самосаты. Если Шапур хотел взять Эдессу и Карры, он должен был остановиться и сражаться.

План был прост, но Турпио не считал его удачным. Карры были неподходящим местом для римлян. Давным-давно армия Красса была там уничтожена; тысячи легионеров погибли, тысячи других были отправлены на Восток, чтобы закончить свои дни в плену. Самого старого Красса обезглавили, а его голову использовали как реквизит в постановке «Вакханок» Еврипида. Гораздо позже, в детстве Турпио, недалеко от этого места был убит император Каракалла. По дороге к храму Сина, бога Луны, он спешился, чтобы справить нужду. Он сидел на корточках, спустив штаны до щиколоток, когда за ним пришли убийцы. Бесславная смерть.

И Турпио задумался не только из-за зловещего названия Карр. Армия была в не лучшем порядке, чем её обоз. Валериану, похоже, не хватало воли для поддержания дисциплины. Не было ни регулярных перекличек, ни спортивных состязаний для солдат, ни тренировочных манёвров для подразделений. Если седовласый император не наведёт порядок к тому времени, как армия выйдет из Самосаты, это грозило катастрофой.

Со своей позиции на краю обрыва Турпио осматривал путь марша. Внизу и впереди него дорога пересекала реку Марсий, приток Евфрата. Мост был достаточно широким, чтобы в ряд прошли десять человек, но для армии такого размера он был узким местом. Большинству воинов потребовалось три дня, чтобы переправиться. Одни боги знали, сколько времени потребуется раздутому обозу. Глядя на него, Турпио увидел огромные пурпурные, похожие на паруса флаги, которыми был отмечен личный багаж императора, пробиравшийся сквозь толпу к краю моста. Слева, прямо перед эвкалиптовой рощей, наблюдала группа арабских кочевников. Куда бы вы ни пошли в этой части света, обитатели шатров появлялись словно из ниоткуда. Они стояли и смотрели, совершенно бесстрастные. Обычно с ними были их стада и бегающие дети. Но это были всего лишь около дюжины мужчин, стоявших неподвижно и наблюдавших.

Когда Турпио устало провёл рукой по лицу, золотое кольцо, символ его новой принадлежности к всадническому сословию, блеснуло. Он повернул его так и эдак, отмечая, как оно подходит к золотому браслету, взятому им из шатра Шапура, наслаждаясь обоими. Он поднялся далеко не до положения скромного легионера. Но он не собирался позволять этому вскружить ему голову. Мирской успех преходящ. В голову пришло стихотворение: Для смертных – смертные вещи. И всё покидает нас. Или, если они не покидают, то мы покидаем их. Хорошие строки, подходящие. Их автор, Лукиан, родился в Самосате.

Внизу, у моста, Турпио разглядел крупную фигуру Баллисты. Турпио испытывал глубокую жалость к другу. Девять месяцев в пустыне, затем возвращение в строй и назначение на унизительную должность заместителя префекта Кастрорума, заместителя своего бывшего подчиненного. Турпио считал, что Баллиста, возможно, прав, говоря, что это было преднамеренное оскорбление, спровоцированное Макрианом-старшим. Не то чтобы Турпио верил теории северянина о том, что Comes Sacrorum Largitionum замышляет свержение Валериана. Что бы ни кричал Квиет в Эфесе, это было всего лишь детской вспышкой избалованного мальчишки. Еленый Квиет, возможно, вернулся ко двору с чем-то близким к триумфу после своей изобретательной резни христиан, но никто не потерпит ни его, ни его избалованного брата на троне цезарей, как никто не потерпит старого калеку-отца. Турпио знал, что Баллиста был обижен тем, что даже самые близкие ему люди не поверили его теории. Тем не менее, северянин переносил всё стоически. Турпио делал всё возможное, чтобы сделать своё положение как можно менее позорным. Мирской успех был преходящим.

Турпио заметил движение слева от моста. Из деревьев вышло ещё больше арабов. Они были в седлах, ведя в поводу ещё больше лошадей. Те, кто стоял, взбирались в седла. Все они шли к мосту, вооружившись копьями и луками. Их было не меньше двадцати. Боги внизу, верблюды грабили обоз.

Турпио подобрал плащ и поднял его над головой – армейский сигнал, предупреждающий о приближении врага. Он издал предостерегающий крик. Никто в толпе у моста этого не заметил. Несмотря на тёплый весенний день, Баллиста обильно потел. Его голос охрип от выкрикивания приказов. Кто же был более тупоголовым и непокорным – верблюд или императорский носильщик?

«Выстройте эти чертовы фургоны в линию за кормой».

На него смотрели с непониманием или с немым высокомерием. Вот до чего дошло: сын военачальника англов, римского герцога, сам стал немногим лучше носильщика. Баллиста понимал, что его назначение заместителем префекта Кастрорума было преднамеренным оскорблением. И всё же, если Макриан думал, что уязвлённая гордость заставит Баллисту оступиться, он ошибался.

«Ты там, с императорским боевым конём, иди следующим. Ты, с императорской колесницей, оставайся здесь, рядом со мной. Остальные, с повозками, ждите там, где вы стоите. На мосту места хватит только на одного». Его голос почти терялся среди рева животных и криков людей. Ближайший возница не обращал на него ни малейшего внимания. Он смотрел поверх головы северянина. Баллиста набрал полную грудь воздуха, чтобы проклясть его. Мужчина прыгнул с другой стороны повозки. Что-то ударилось о дерево рядом с Баллистой. Пронзительные крики разнеслись по воздуху.

Баллиста обернулся. Стрела летела прямо в него. Он отпрыгнул в сторону. Стрела пролетела на расстоянии вытянутой руки. Около двадцати арабов, верховых, вооружённых, быстро приближались. Он огляделся. Всюду царил хаос. Носильщики кричали, бежали, одни пытались спрятаться под повозками, другие бросались через парапет моста. Рядом стояли двое далматинских кавалеристов, спешившихся, как и он сам, и стояли с открытыми ртами. Он рявкнул им, чтобы они выстроились в ряд. Они зашаркали по сторонам от него. Трое мужчин были без шлемов, доспехов и щитов. Баллиста выхватил меч и обернул чёрный плащ вокруг левой руки. Он не заметил рядом Максимуса. Типично для хибернийцев выбрать именно этот момент, чтобы позаботиться о своих лошадях.

Обитатели палаток расступились в стороны. Они не собирались сражаться с вооружёнными людьми, если их не вынуждали. Их интересовала лишь лёгкая добыча и лёгкое удовольствие от убийства не сопротивляющихся. Справа от Баллисты, у колонн, отмечавших начало моста, полдюжины разбойников окружили пурпурную, украшенную драгоценными камнями колесницу и её четверку почти белоснежных лошадей. Конюх, не успевший скрыться, был сражён. Один из арабов вскочил в колесницу. Он подбирал поводья.

Призвав далматинцев следовать за ним, Баллиста бросился к колеснице. Араб развернул коня и ударил копьём. Баллиста уклонился, схватил древко левой рукой и потянул. Всадника дернуло вперёд, и он наполовину выпал из седла. Баллиста обрушил меч ему на череп. Череп треснул, словно раковина улитки. Кровь и мозги брызнули в лицо Баллисте.

Пригнувшись под копыта вздыбленного коня, Баллиста вскочил в колесницу. Борясь с вожжами, араб не заметил его приближения. Баллиста вонзил остриё меча в спину возницы. Он вывернул клинок, выдернул его, и тот закричал и повалился на бок. Закалённые в боях светло-серые кони застыли неподвижно.

Баллиста обернулся. Он был один. Далматинские кавалеристы исчезли, поглощённые рукопашной схваткой. Северянина окружили четыре конных разбойника. Они собирались сражаться. Они жаждали отомстить за своих убитых сородичей. На несколько мгновений пятеро мужчин и восемь лошадей замерли в центре бури.