XXIII

Младенец лежал на пороге дома. Баллиста не удивился. Когда он высадился в Селевкии, его ждало послание. В нём Юлия рассказала ему о своих намерениях. Маленькая фигурка, лежащая там, не удивила его, но он всё равно был глубоко потрясён. Казалось, ребёнка бросили, оставили умирать. Баллиста так и не привык к обычаю римлян, да и греков тоже, бросать нежеланных детей. Куда бы ты ни пошёл в империи, слишком часто ты видел их – на ступенях храмов, на перекрёстках, даже на навозных кучах, жалкие комочки человечества, оплакивающие мать и отца, которые не вернутся. Это было не в обычае народа Баллисты. В Германии всех детей воспитывали. И у них хватает наглости называть нас варварами, подумал северянин.

Когда Баллиста подошла, младенец дрыгнул ножками в воздухе, прежде чем с силой ударить крошечными пяточками о циновку. Хорошо. Джулия, по крайней мере, выполнила его указание не пеленать ребёнка. Баллиста помнила эпическую борьбу, когда он запретил пеленать Исангрима. Джулия была в ужасе. Всех римских младенцев туго пеленали. Это был способ обеспечить их рост прямыми и ровными. Но Баллиста была непреклонна. В Германии детей не ограничивали. Дворянин или раб, они начинали голыми и свободными на одном полу. Как ещё его народ развивал силу конечностей и высокий рост, которыми восхищались даже римляне? Ни один его сын не стал бы пеленать. В конце концов, Джулия уступила. Но, кормя грудью, она была непреклонна. Для Исангрима наняли кормилицу, как сейчас для новорождённого. Это был обычай римской элиты, и это было её тело. Баллиста не нашла ответа на свой двойной аргумент.

Крупный северянин опустился на одно колено и посмотрел в лицо своего новорожденного сына. Огромные, темно-синие глаза смотрели в ответ. Длинные, черные ресницы. Первые, светло-русые локоны. Крошечный мальчик тихонько загукал. Баллиста обнаружил, что мягко воркует в ответ. Он почувствовал странную пустоту в груди. Он подошел, чтобы поднять своего новорожденного сына, но остановился. Это было нелепо. Исангриму было всего семь, но Баллиста с трудом вспоминал, как держать ребенка. Нужно было поддерживать голову. Нежно, очень нежно он просунул свою большую, покрытую шрамами правую руку под мальчика, растопырив пальцы, чтобы поддержать голову и плечи. Его левая рука под ягодицами мальчика, Баллиста поднялся на ноги и поднял невинного ребенка в свои человекоубийственные руки. Малыш заерзал, не без удовольствия. Баллиста поцеловал его в макушку, вдыхая этот характерный запах чистого младенца.

Баллиста поднял взгляд. Он увидел лавровые венки на двери, скамейки на улице, уставленные едой, толпу зевак.

«Это мой сын, Луций Клодий Дернхельм».

Раздались аплодисменты. Затем из толпы вышли трое мужчин и направились к дому. Дверь была закрыта. Первый мужчина нёс топор. Он поднял его над головой. Ударил по двери. Дерево раскололось. Он высвободил топор и отступил назад. Второй мужчина нёс пестик. Он тоже ударил по двери. Раздался глухой стук. У третьего была метла. Он торжественно подмёл порог.

После рождения Исангрима Баллиста спрашивал о значении этого ритуала. Он получал разные ответы. Речь шла о стадиях первой жизни: перерезании пуповины, проверке её целостности, очищении. Это должно было отпугнуть злых демонов. Баллиста подозревал, что римляне не имели об этом никакого представления. Они просто делали это.

Деметрий стоял рядом с Баллистой. Он передал ему золотой кулон с защитным амулетом. Баллиста накинул шнур на шею Дернхельма. Пухлые маленькие кулачки сжали буллу. Баллиста улыбнулся, наблюдая, как мальчик пытается засунуть её в рот и съесть.

Как и следовало ожидать, друзья новоиспеченного отца подошли в порядке очередности, чтобы засвидетельствовать свое почтение. Генерал Тацит торжественно вознес благодарственную молитву богиням деторождения Юноне Люцине и Диане Люцифере за то, что они благополучно вывели мальчика на свет. Коротко стриженная голова Аврелиана склонилась над младенцем. Он молил Солнце Непобедимое держать его руки над ребенком. Немного выпрямившись, он объявил, что мальчик выглядит крепким; он заставит своего отца гордиться им, когда тот придет, чтобы занять его место в строю. Турпио попросил взять мальчика. На этот раз его улыбка не была сардонической. Его показной персидский браслет сверкнул, Турпио поднял мальчика и начал декламировать на греческом: В качестве твоих первых маленьких подарков, дитя, сама природа подарит тебе вьющийся плющ, ягоды, нильские лилии, смешанные с ярким акантом. В пору дойки козы сами пойдут домой, стада не убоятся величия льва; сама колыбель твоя взрастит цветы, чтобы умилостивить тебя. Доброжелателей было меньше, чем могло бы быть. Всем было известно, что миссия Баллисты в Эфес не увенчалась успехом. Не все при императорском дворе желали слишком тесного общения с человеком, который мог оказаться в немилости у императора. Эта часть церемонии вскоре завершилась.

Юлия вышла вперёд и, как и подобает римской матроне, торжественно приветствовала возвращение мужа. Рядом с ней стоял Исангрим. Его лицо было сдержанным. Как его, очевидно, учили, он столь же торжественно приветствовал своего доминуса. Баллиста почувствовал укол раздражения. Ему никогда не нравилось, что сенаторские семьи, такие как его жена, требовали, чтобы сыновья называли своих отцов доминусами.

Баллиста передал новорождённого сына Джулии. Он опустился на колени и раскрыл объятия Исангриму. Бросив быстрый взгляд на мать и лишь немного поколебавшись, мальчик шагнул вперёд и позволил отцу обнять себя. Баллиста зарылся лицом в светлые локоны мальчика, вдыхая его любимый запах.

Через некоторое время Баллиста откинулся назад. Исангрим пристально посмотрел на него. Баллиста снял с пояса кошелёк. Он открыл его и показал мальчику содержимое. Внутри оказались высохшие, раскрошенные остатки листа. Исангрим никак не отреагировал. Баллиста потянулся назад, и Деметрий вложил ему в руку свёрток. Баллиста передал его сыну. Исангрим развернул его, и его лицо расплылось в широкой улыбке. Он рванулся вперёд и крепко обнял отца. Смеясь от чистого удовольствия, он поблагодарил отца за лучший подарок в жизни. Он высвободился и выхватил миниатюрный меч. Он взмахнул им из стороны в сторону, останавливаясь лишь для того, чтобы полюбоваться игрой солнечных лучей на цветной стали.

Баллиста забрала Дернхельма у Джулии и посадила его себе на плечо. Стоя на пороге, он разрешил начать пир. Раздались ликующие возгласы. Большая часть толпы хлынула к скамьям. Вскоре конюхи, теснившиеся с садовниками, и всевозможные торговцы толкались с носильщиками в добродушной толпе, чтобы заполучить редкое лакомство – жареное мясо и медовые лепёшки, – и выпить за здоровье новорождённого дарового вина.

Баллиста ввела приглашенных в дом. В атриуме было установлено ложе для богов младенцев, Пикумна и Пилумна, а на столе рядом стояли изысканные яства. Рядом с лектистернием горел небольшой огонь на переносном алтаре. Всё было сделано хорошо, но Баллиста считал эксцентричным со стороны Юлии не только объединить церемонии воспитания младенца и наречения имени, но и отложить их до его возвращения. Она даже не зарегистрировала рождение Дернхельма, хотя, строго говоря, по закону это должно было быть сделано в течение тридцати дней после рождения. Тем не менее, это было типично для неё. Она всегда отличалась волей и склонностью к нетрадиционным взглядам. Он считал, что это, вероятно, полезные качества для дочери сенатора, выданной замуж за человека его варварского происхождения.

Гости-люди были распределены по двум обеденным залам, выходящим в атриум. Вместе с Джулией и двумя сыновьями Баллиста обошёл столы, обменявшись несколькими вежливыми словами с мужчиной, сидевшим на каждом диване. После этого они заняли свои места, и им подали еду и напитки.

Джулия сидела на стуле с прямой спинкой рядом с ложем Баллисты. Она выглядела образцом старомодного, супружеского этикета: вежливая и внимательная, но отстранённая. Она почти не пила вина. Баллиста питал особую заботу к своим сыновьям. Он разговаривал с почётными гостями. Тацит, как всегда, ел мало, откусывая кусочки хлеба, посыпанные солью, или редкие листья салата. Пил он ещё меньше. Аврелиан восполнял его недостаток. Целого фазана запивали героическим количеством красного вина. Турпио тоже ел хорошо, но с большей изысканностью. Для человека, вышедшего из рядов, у него были изысканные манеры. Он оживлял беседу уместными цитатами из более поздних поэтов. Неосознанно он поигрывал золотым украшением на запястье.

Пир продолжался. Глядя на Джулию, такую близкую и одновременно такую далёкую, Баллиста пожелал, чтобы он скорее закончился. В конце концов, так и случилось.

Вместе муж и жена попрощались с гостями. Джулия отпустила детей с нянями и отпустила слуг. Затем она взяла Баллисту за руку и отвела его в спальню. Они занимались любовью, как в первую встречу.

После этого Джулия встала и налила им ещё. Обнажённая в свете лампы, она принесла чашки к их кровати. Скромная римская жена потушила бы лампы. Да, её неординарность была весьма показательна.

Опираясь на локоть, Баллиста рассказал ей о том, что с ним случилось в Эфесе и что он сделал. Он рассказал об этом без лишних подробностей: как он возненавидел гонения; как он организовал бунт, который дал ему повод, под предлогом общественного порядка, приостановить казни; как он организовал побег христиан из тюрьмы через государственную агору. Насколько он мог вспомнить, он передал ей предательские слова Квиета. Он рассказал ей, как собирается пойти к Валериану и рассказать ему о заговоре Макриана.

Она слушала, не перебивая. Она молчала, когда он закончил. На мгновение ему показалось, что всё будет хорошо.

«Ты дурак!» — Её лицо исказилось от гнева. «Ты глупый, варварский дурак!»

Баллиста ничего не сказала.

«Кто вам эти христиане? Невежественные, суеверные атеисты! Вы готовы подвергнуть опасности моих сыновей, помогая таким недостойным мерзавцам? Если вас признают виновным в измене, ваша семья пострадает. В лучшем случае семья человека, осуждённого за оскорбление величия, обречена на нищету, а в худшем…» Она позволила словам повиснуть в воздухе, а затем снова резко сказала: «Варвар-глупец!»

Баллиста почувствовал, как в нём нарастает гнев. Эти чёртовы римляне. Вечно готовые оскорбить «варваром». Даже Юлия. Что ж, император Пупиен даровал Баллисте римское гражданство за убийство тирана, а триста лет назад Юлий Цезарь дал то же самое дальнему предку Юлия, Гаю Юлию Волкацию Галликану, за то, что тот помогал порабощать своих собратьев-галлов. Волкаций Галликан — человек из галльского племени вольков-арекомиков. Основатель знатного дома Юлии был длинноволосым варваром с севера. Эта мысль успокоила Баллисту.

«Что мне делать с заговором Макриана возвести своих сыновей в императорский сан?» Баллиста надеялась, что смена темы утихомирит её гнев. Но этого не произошло.

«Какой сюжет? Это просто глупые слова глупого, избалованного юнца. Никакого сюжета нет».

«Я думаю, это реально. Я должен предупредить Валериана».

Юлия презрительно фыркнула. «И ты думаешь, что просто пойдёшь во дворец, увидишь Валериана один и убедишь его, что его самый доверенный друг, его Comes Sacrarum Largitionum, замышляет свергнуть его? После стольких лет даже северный варвар может быть таким наивным? Никто не может увидеть императора без разрешения Макриана».

«Я думаю, это реально. Я должен что-то сделать».

Юлия пренебрежительно махнула рукой. Забытая в руке чаша пролила вино на покрывало. «Ты ничего не можешь сделать. Если ты была в немилости у Валериана после Цирцезия, то теперь будешь в глубокой немилости за свой полный провал в Эфесе – даже если никто не донесёт на тебя». Она встала, поставила чашу и запахнулась в платье. Она подошла к двери. Обернулась. «Завтра я пойду во дворец и зарегистрирую рождение нашего сына. На твоём месте я бы держалась подальше от императора и его двора. И от своего». Она ушла.

Баллиста не шелохнулась. Что там говорил старый сенатор-республиканец? Учитывая природу женщины, замужество почти невыносимо, но быть холостяком ещё хуже — что-то в этом роде. Если бы не мальчики… Но гнев Баллисты был неглубоким, всего лишь реакцией на гнев Джулии. Он уже угас.

Очевидно, никто не поверит, что Макриан замышляет посадить на трон своих сыновей. Точно так же, просто прийти к Валериану без приглашения и сказать ему, что самый верный друг собирается его предать, было не самой лучшей идеей. Баллиста отпил. Он посмотрел на смятую кровать. Он подумал о том, как долго продлится гнев Юлии.

XXIV

Comes Augusti (Весна 260 г. н.э.)

«Кто это с белым гербом возглавляет авангард армии?»

— Юлиан, Де Цезарибус 313Б; цитируя Еврипида, Фениссы 120

Пока все его игнорировали, Баллиста внимательно изучал лебедя. Его поймали в реке пару месяцев назад, сразу после долгожданного объявления о персидском походе. Лебедя принесли к храму Зевса на главной агоре Антиохии. Хотя ему не подрезали крылья, он не улетел. Вместо этого он проводил дни, расхаживая по священному участку. Зевс превратился в лебедя, чтобы соблазнить Леду. То, что птица, столь связанная с царём богов, поселилась в его храме, обычно считалось добрым предзнаменованием предстоящей войны.

Конечно, доброе предзнаменование было желанным. Были и другие, и все они были дурными. В Дафне, с ясного неба, сильный ветер повалил несколько священных кипарисов – тех самых, подумал Баллиста, которые Исангрим обещал срубить. Хотя он сам там не присутствовал, северянину рассказали, что во время последнего заседания императорского консилиума огромные кедровые балки, поддерживавшие крышу дворца, стонали, словно души в муках. В тот же миг, во внешнем зале, статуя обожествлённого императора Траяна, великого завоевателя Востока, уронила шар, символизировавший власть над миром. Среди суеверных поговаривали о рождении ребёнка с ужасным уродством.

Несомненно, лебедь был желанным гостем. Это была красивая птица. Баллиста с грустью подумала о фермерах в империи, которые сеяли, закрывая веки лебедям, чтобы в темноте они лучше откармливались. По мере того, как число людей на участке увеличивалось, величественная птица удалилась за открытый алтарь.