Не удостоив северянина взглядом, Квиет продолжил более спокойным голосом: «Мой отец был раздражен, когда узнал, что я нанял этого убийцу в Антиохии. Он сказал, что ты нам больше пригодишься живым, чем мёртвым». Он ухмыльнулся. «Признаюсь, когда отец впервые рассказал мне, как он собирается использовать тебя в Эфесе, я подумал, что он, возможно, ошибается. Если вы, северные варвары, и умеете что-то делать хорошо, так это убивать женщин и детей, тех, кто не может сопротивляться. Я подумал, что тебе стоит преследовать христианскую мерзость». Он улыбнулся самодовольной улыбкой. «Но мой отец — глубокий мыслитель. Он знал, что ты отложил исполнение клятвы перед своей армией при Цирцезии, чтобы христиане в рядах смогли скрыться. Он следил за тобой в Антиохии. Тебя видели на улице Челюстной Кости, когда ты слушал их слабую и предательскую чушь о «не убий».

Квиетус рассмеялся. «Видишь ли, мой отец понял, что, хотя такие, как ты, могут убивать в пылу страсти, в иррациональной ярости момента, тебе никогда не понять холодного, медленного процесса истинной римской severitas. Неважно, что ты носишь тогу, учишь латынь, женишься на римлянке, какие бы цивилизованные титулы тебе ни дали, ты никогда не станешь римлянином. Ты навсегда останешься тем, кем был — невежественным пастухом из лесов Барбарикума; северным варваром, ослабленным иррациональной сентиментальностью».

Облокотившись на балюстраду, Квиет снова посмотрел в глаза Баллисте. «Мой отец был прав. У тебя не хватило смелости на преследования, тебе не хватало дисциплины. Несмотря на все твои усилия, чтобы помешать расследованию этого полезного глупца Флавия Дамиана, тюрьмы полны христиан. И всё же ты не смог заставить себя убить их. Мой отец послал тебя сюда, чтобы ты потерпел неудачу, и ты её потерпел. Твоя неудача открыла мне путь к назначению».

Квиет повернул на пальце кольцо с изображением Александра. «Я не подведу. Камеры скоро опустеют. Я буду убивать христиан толпами, и самыми извращёнными способами. Пока я торжествую здесь, в Эфесе, ты должен с позором бежать обратно в Антиохию, как собака, поджав хвост, страшась побоев, которые тебя непременно побьют».

Молодой римлянин самодовольно вертел в руках позолоченную слоновую кость – письмо о назначении. «На твоём месте я бы помчался обратно в Антиохию так же быстро, как ты можешь. Теперь, когда твоя горячая жена родила ещё одного полукровку-варвара, она, похоже, снова готова к сексу. Уверен, эта шлюха найдёт себе кучу мужиков, чтобы заполнить её пизду, пока тебя нет. Будь я там сам…»

Заставляя себя не двигаться, ярость душила его слова, Баллиста уставился на Квиетуса – на его безвольный подбородок, на мешки под глазами, на сладострастный рот. На мгновение северянину осенило видение: он хватается за объёмные складки этой чёртовой римской тоги, сбрасывает с ног этого ядовитого маленького ублюдка; один рывок – и он переваливается через балюстраду, с широко раскрытыми от осознания и страха глазами под глазами, с грязным ртом, открытым в отчаянном крике, безнадежно размахивая руками и ногами, с грохотом и крушением падая по каменистому склону на жёсткие, неумолимые каменные сиденья театра.

Баллиста взял себя в руки. Три гневных слова – это слишком много, если сказать их плохому человеку. Потеряй контроль сейчас, и это был бы конец – ему, его семье и его последнему смелому удару, который он нанесёт, покидая Эфес.

Баллиста подошёл совсем близко. Голос его был очень тихим. «Однажды, не сегодня, может быть, не скоро, но однажды я убью тебя».

Квайетус невольно отступил назад. Но тут его ярость резко взбудоражила его. «О нет, варварский ублюдок, однажды я убью тебя», — выплюнул он. «Когда мой отец решит, что ты больше не нужен. Тогда я тебя убью. Мне не понадобятся убийцы. Я просто прикажу тебя убить».

Баллиста рассмеялся ему в лицо.

Лицо Квайета вспыхнуло от ярости. «Смейся, пока можешь, варварская тварь. Наш любимый император Валериан стар. Он дурак. Он полагается на моего отца. Жизнь Валериана висит на волоске. И когда он будет оборван…»

Баллиста снова рассмеялась. «У Валериана есть сын. Никто не последует за таким калекой, как твой отец, если он захватит трон».

Квиет рассмеялся: «Галлен далеко, на Рейне. Восток встретит рассвет нового золотого века, когда мы с братом облачимся в пурпур».

Баллиста была потрясена. «Твой отец злой, но ты безумен. Когда я говорю…»

«Говори, кому хочешь», — прокричал Квиет. «Никто тебе не поверит». Телонеса, стоявшего в свете фонаря у таможни на пристани, удивило несколько вещей. Но виду он этого не показывал. Таможеннику города Эфеса, любимого дома великой Артемиды, приходилось проявлять такт, обращаясь с прибывающими и убывающими чиновниками империи.

Ничуть не удивляло, что бывший викарий ускользнул, словно вор ночью, да ещё и в тот самый день, когда прибыл его преемник. Он вёл себя не лучшим образом. Ни один кровосмесительный атеист не был сожжён месяцами. Мягкосердечные, говорили одни. Варвары – как женщины или дети, мягкосердечные, не годные для мужского дела. Другие шептали вещи и похуже. Обращение. Видели, как этот здоровяк-варвар входил в тюрьмы, разговаривая с атеистами наедине. Легко было представить – там, во мраке, христианские проповедники шептали свои соблазнительные, пустые банальности в безмозглые, детские уши варвара. Разве не всегда дети и женщины были их жертвами в первую очередь? Как бы то ни было, бывший викарий вёл себя не лучшим образом. Он даже не сумел никого наказать за тот позорный бунт на стадионе, да и за тот, что вспыхнул на Сатурналиях.

Нет, телоны сочли достойным упоминания две другие, менее важные области. У него был прозаический ум, изо дня в день занятый составлением ведомостей погрузки и подсчётом амфор. Этот корабль, метко названный «Тихе», «Фортуна». Нанять этот большой 400-тонный корабль, должно быть, стоил выкуп императора. Он был огромен. Боги внизу, когда он пришёл с грузом зерна из Египта, у причала едва хватило воды под его килем. Зачем тратить деньги, когда бывший викарий мог бы бесплатно путешествовать по суше, используя курсус публичус? Впрочем, не было объяснений прихотям богатых варваров, да и высокопоставленных римских чиновников, если уж на то пошло.

А потом был персонал. Телоны дежурили в тот день прошлого года, когда прибыл бывший викарий. Это было семнадцатого августа, в праздник Портуналий. И серьёзной неприятностью стало его появление в день традиционного праздника портовых рабочих. У телонов была хорошая память, это было жизненно важно для его работы. Не то что большинство молодых людей в наши дни, они едва помнят собственные имена, и им было всё равно, будут ли они работать на Портуналиях. Но он был там в тот вечер, отгоняя пьяниц от официального приёма, стоя на почтительном расстоянии, слушая то, что ему удавалось услышать из речей. Флавий Дамиан, вот уж настоящий эвпатрид: любил свой Полис, щедрый, почитал богов, мог произносить красивые речи, может быть, не так красноречиво, как, по слухам, был его предок, великий софист, но в тот вечер он был в форме, высокая Аттика лилась из него, как вино из кувшина. Телоны помнили это, словно это было вчера. И что поразило его, так это то, что здоровяк-варвар путешествовал налегке: не больше пятнадцати, максимум двадцати человек из прислуги и семьи выстроились за ним. Но, глядя, как они только что поднимались на борт, накинув капюшоны и закутанные в тёплые одежды от холода весеннего вечера, можно было подумать, что их было как минимум вдвое больше. Странно, ведь ходили слухи, что за семь месяцев, что он провёл в Эфесе, бывший викарий не купил ни одного бродяги.

Телоны наблюдали, как «Тюхе» отчаливает от причала. Он промолчал, когда бывший викарий пришёл вручить ему обычные чаевые, лишь пожелал счастливого плавания. Только глупец вмешивается в дела тех, кто связан с императорским двором. Эта Баллиста, возможно, сейчас в опасности, но кто знает, что готовит будущее? Подобно Иксиону, привязанному к своему колесу, эти люди в одно мгновение пали в пучине позора, а в следующее вознеслись на небеса благодаря милости императора. Если задуматься, вся история Иксиона была предостережением не совать свой член туда, куда не просят. Иксион обедал за столом самого царя богов, потом попытался трахнуть жену Зевса и, не успел опомниться, как провёл вечность, прикованный к раскалённому колесу. Нет, телоны тогда ничего не сказали и не собирались этого делать в будущем. Ночь выдалась прекрасная: воздух был свеж, мириады звёзд кружились над головой. Баллиста наблюдала, как Максимус направляется к корме «Тихе». В почти полной темноте кончик откушенного носа хибернианца странно выделялся на фоне тёмно-коричневого лица. Некоторое время они молча стояли, глядя на знаменитые пятьдесят эфесских светильников, освещавших дорогу от доков до театральной гавани за кормой.

«Тюремщик?» — спросил Баллиста.

«Он благополучно плыл на корабле в Остию, с большим кошельком наших денег на поясе, мечтая о новой жизни в вечном городе. Конечно, никто никогда не найдёт его в Риме. Это город чужаков».

«Тихе» приближалась к устью гавани. Баллиста посмотрел направо. Подражая звёздам, горели огни тысяч домов, поднимавшихся по нижним склонам горы, а выше виднелись тёмные выступы известняка.

«Тем не менее, это все ужасный риск, даже хуже, чем организация беспорядков», — сказал Максимус.

«Да, но что ты можешь сделать?»

«Возможно, не стоит все время играть роль героя».

«Лишь отчасти герой. Это всего лишь тюрьма у городской агоры».

«Боги земные, не думайте о других».

Матросы убрали огромные весла, вытолкнувшие «Тихе» из гавани. Паруса были убраны, и огромный круглый корабль накренился, наполняясь водой. Вскоре вода засвистела у борта, а за ним тянулся фосфоресцирующий след.

Баллиста бросил последний взгляд на Эфес и повернулся к Максимусу: «Так же можешь сказать им, что они могут вернуться на палубу. Напомни им: если они заговорят с командой, значит, они паломники, идущие поклониться знаменитому святилищу Гелиоса на Родосе».

«У тебя всегда было плохое чувство юмора. Тот, что на коне, говорил, что хочет с тобой поговорить».

«О, хорошо», — сказал Баллиста.

Авл Валерий Фест, член Эфесского ордена, римский рыцарь и осуждённый христианин, не был прирождённым моряком. Хватаясь за поручень, он, спотыкаясь, побрел по наклонной палубе к баллисте.

«От имени моих братьев и сестер во Христе я хочу поблагодарить вас».

«Я христианин и хочу умереть», — сказал Баллиста. «Кажется, вы не разделяете эту точку зрения».

«В Евангелиях написано, что Господь наш Иисус Христос сказал: «Когда же будут гнать вас в одном городе, бегите в другой».

«Те, кто добровольно принял мученическую смерть, должно быть, пропустили этот путь». Баллиста не дала времени на ответ. «Мы высадим вас в Родосе. Это оживлённый порт. Вы и остальные можете отправиться оттуда куда пожелаете».

«Один из наших священников, ученейший и святой человек по имени Ориген, недавно присоединившийся ко Христу в раю, во время гонений покойного императора Деция, писал, что язычники, находящиеся у власти и помогающие христианам, могут не быть безвозвратно осуждены на ад. Он считал, что молитвы верующих могут спасти их. Я помолюсь за вас».

Баллиста обернулся к нему, сверкнув глазами. «Мне не нужны ваши молитвы. Я сделал это не для вас. Я сделал это не для ваших христиан из той тюрьмы».

Авл невольно отступил назад и схватился за верёвку, чтобы восстановить равновесие. «Тогда… почему?»

«Не знаю; что-то меня побудило. Может быть, это было высокомерие, этот порок греков, гордыня, которая выражается в унижении других. Может быть, я хотел доказать себе, что я лучше тебя и твоих христиан, или императора и его придворных».

Авл выглядел вдвойне шокированным.

Баллиста рассмеялся, видя своё неловкое положение. Он поднял взгляд на просторы бледного холста и звёзды над ним. «Может быть, филантропия, любовь к человечеству. Моя жена родила мне второго сына в конце прошлого года. Я ещё его не видел. Надеюсь, в моём сердце достаточно любви, чтобы полюбить его так же, как я люблю его брата. Когда я его увижу, я обязательно полюблю».

«Я уверен, что вы так и сделаете».

Баллиста посмотрела на Авла, словно удивившись, что он всё ещё здесь. «А откуда ты знаешь мою душу?»

«Я могу сказать, что ты хороший человек».

Баллиста протянула руку и коснулась бакштага корабля. Он был натянут. Египетский капитан «Тюхе» знал, что делает. «Если я стану христианином, и такой человек, каким я был до сегодняшнего дня, человек, обладающий империей, арестует меня, подвергнет пыткам, конфискует моё имущество и сожжёт меня, что станет с моими сыновьями?»

«Божья любовь позаботится о них. И я уверен, что местная христианская община поможет. Нам заповедано помогать нуждающимся». Слова Авла были наполнены неожиданной надеждой.

«Ты считаешь, было бы правильно, если бы я поставил свою любовь к твоему безымянному и непознаваемому богу выше своей естественной любви к моим сыновьям, моей жене, семье и друзьям?»

«Любовь к Богу должна быть превыше всего. Если бы ты хотел, я мог бы наставить тебя на путях Господних. Я мог бы помочь тебе на пути к обращению».

Баллиста коротко и насмешливо рассмеялась. «Ты не понимаешь. Любая религия, требующая от своих последователей любить далёкого, возможно, воображаемого бога больше, чем тех, кого они должны любить – свою семью, друзей и, прежде всего, своих детей, – жестока и бесчеловечна. Так что, видите ли, я не думаю, что я из тех, кто обратится в вашего распятого бога. Насколько я могу судить, идеальный приверженец вашего культа – это малообразованный, полуголодный девственник, не склонный к самостоятельному мышлению, но особенно склонный к членовредительству».

«Я буду молиться за тебя».

«Если, как ты говоришь, твой бог всеведущ, зачем ему твоё руководство? Но поступай, как хочешь. Полагаю, это не повредит. А теперь, если ты не против, оставь меня. Мне предстоит долгий путь, но я хочу подумать о возвращении домой».