О планах Макриана ходит множество слухов. Но, надо признать, убедительных доказательств до сих пор нет.

Что касается самого Марка Клодия Баллисты, я уже рассказывал вам, как он поначалу усердно занимался поимкой и судом над атеистами и как во время первых казней он даже дошёл до того, что выхватил лук у одного из своих стражников и собственноручно застрелил троих преступников. К счастью, эта гнусная демагогия не принесла ему народного признания, к которому он стремился.

Баллиста приказал провести ещё одну серию казней на мунере, отмечавшую открытие Сатурналий. Организованное самим викарием, зрелище с самого начала было жалким. Утром зверей было мало, почти никаких экзотических. К обеду были убиты всего трое христиан, самыми неизобретательными способами, когда на арену вывели атеиста всаднического звания по имени Авл Валерий Фест. Толпа демократично требовала примерного наказания для этого отпетого преступника. Ответ Баллисты через глашатая был столь высокомерным, что подобал бы императору. Когда полетели первые камни, он растерялся, не зная, что делать. Когда вспыхнуло восстание, он бежал со стадиона, его лицо искажалось от ужаса. В последнем я могу поклясться; я стоял позади него и ясно видел его, когда он проходил мимо. Вернувшись во дворец, погруженный в варварское оцепенение, он лишь через два часа отдал приказ ввести войска. К тому времени большинство бунтовщиков разошлись. Оставшиеся легко избежали нападений вспомогательных лучников, за исключением горстки слишком пьяных, чтобы бежать. Ни один из зачинщиков не был пойман.

На следующий день викарий издал указ, приостанавливающий казни христиан как угрозу общественному порядку. Одновременно он отправил императору и наместнику Азии донесения, оправдывающие эту меру. С тех пор он пресек любые попытки разыскать новых членов этой мятежной секты. Он отложил суд над уже арестованными. Преследования прекратились.

Нет очевидного объяснения перемене в настроении Баллисты. Само собой разумеется, что северные варвары не способны на последовательность. В один момент, окрылённые ложной гордостью и уверенностью, они думают, что могут покорить мир. В следующий момент они погружаются в глубочайшее отчаяние и не решаются ни на что.

Примечательно, что Баллиста теперь сторонится ревностного Флавия Дамиана, предпочитая вместо этого медлительного местного начальника полиции, эренарха Корвуса. Рассказывают, что последний несколько лет назад был осуждён тогдашним губернатором за то, что позволил семи известным юношам-христианам Эфеса исчезнуть, словно земля поглотила их заживо, во время славных гонений божественного императора Деция.

Известно, что Баллиста вошёл в тюрьму рядом с городской агорой в сопровождении лишь двух своих рабов и там весьма дружелюбно беседовал с несколькими заключёнными-христианами. О чём они говорили, неизвестно.

Последние два месяца Баллиста практически не появлялся на публике. Он выходит из дворца только ради охоты – на животных, а не на атеистов – или, по обычаю Нерона, спускается в доки, переодевшись рабочим, чтобы выпить с простыми людьми в дешевых барах, в компании лишь своего телохранителя Максимуса. Знатных людей редко приглашают к его столу, и точно так же редко он обедает в домах знатных людей.

Мой печальный долг сообщить, что Баллиста пренебрегает и, по сути, не справляется с священной миссией, возложенной на него нашим благороднейшим императором Валерианом. Господин, осмелюсь ли я дать рекомендацию? Баллиста должен быть отстранён от должности викария.

Господин, вы пишете, что на протяжении многих лет мои отчёты о Марке Клодии Баллисте колебались то в одну, то в другую сторону – я могу лишь повторить, а не пытаться соперничать с уместностью вашего упоминания божественной поэзии Гомера: действительно, иногда я восхвалял его, как слепой поэт Диомеда, а иногда проклинал, как Терсит в «Илиаде». В ответ я хотел бы напомнить вам о том, что я сказал, когда вы были столь любезны и предоставили мне встречу в Антиохии перед этой миссией. Последовательность должна быть на втором месте после правдивости. Моя преданность вам и императорам означает, что я должен всегда стремиться сообщать вам верную информацию, даже если порой мне кажется, что я меняю свою песню. Когда чернила высохли, фрументарий, известный как Ганнибал, перечитал письмо. Он машинально потёр грудную клетку, куда во время мятежа угодил камень. Возможно, он снова немного переборщил с упоминаниями северных варваров, но в целом он был доволен. Предлагать какой-либо план действий было рискованно. Фрументарии должны были лишь докладывать. Но Цензорин, как говорили, был человеком, который поощрял инициативу. Разве сам принцепс Перегринорум не был когда-то скромным фрументарием? Правильные слова в нужный момент могли возвысить человека.

Североафриканец подписал отчёт. Он потянулся за печатью: МАЙЛЗ АРКАНУС. Он отправит этот отчёт в срочном порядке. Он должен был перемещаться по публичному маршруту со скоростью более ста миль в день, вдвое превышающей обычную. Время Марка Клодия Баллисты на посту викария наместника Азии было сочтено.

XXII

«Я сдержу свои обеты, — подумал Баллиста. — Он сдержал обеты, данные за пределами этой грязной тюрьмы».

Он сделал для христианки всё, что мог. Её имущество, конечно же, было конфисковано, поэтому Баллиста устроил ей и её сыну жизнь в небольшом, отдалённом поместье, принадлежавшем её отчуждённому мужу на острове Самос. Её муж-язычник не был в восторге от этого соглашения – он хотел избавить сына от атеистического влияния матери, – но Баллиста убедил его: совсем юному мальчику нужна мать, а враждебность такого человека, как Баллиста, не терпела легкомысленных проявлений.

И более важный обет – он его тоже сдержал. Максимус и Калгак организовали бунт до совершенства. Не осталось никаких недоделок. Головорезы, которых Максимус нанял для свиты своего царя-сатурналийца, давно вернулись в Исаврию. Глава театральной фракции понятия не имел, что уродливый старик, заплативший ему такие деньги, был членом семьи Баллисты. Бунт и угроза общественному порядку послужили необходимым предлогом для отмены казни христиан. Корвус не участвовал в заговоре, но его не нужно было убеждать, что его стражники будут лучше служить защитой от растущей угрозы со стороны северных пиратов, таких как борани.

Баллиста сдержал свои обеты, но это дорого ему обошлось. Почти четыре месяца Баллиста сам чувствовал себя пленником. Каждый раз, выходя из дворца, он сталкивался с требованиями язычников вывести христиан: «Бросить их льву!», «Пригвоздить безбожников!», «Сжечь их!». Баллиста мог бы проигнорировать это, но в один из первых своих выходов после объявления указа о приостановке казней произошло кое-что ещё. Северянин шёл к спортзалу в порту, когда на него набросились ещё трое обезумевших юношей. Все как один закричали: «Я христианин и хочу умереть!». У него не было другого выбора, кроме как арестовать их. Теперь они томились в самой отвратительной тюрьме рядом со стадионом. С тех пор, за исключением редких неизбежных официальных обязанностей, он отваживался покидать дворец только для того, чтобы отправиться на охоту вглубь страны с Корвусом или, тщательно замаскировавшись, пойти выпить в прибрежные бары с Максимусом.

Баллиста сдержал свои обеты, подверг себя и своих друзей ужасному риску, но ради чего? Какая от этого польза в долгосрочной перспективе? Это ничего не изменило. Наоборот, его преемник лишь сильнее захотят усилить преследование. И всё же, у человека должен быть кодекс чести, по которому он будет жить. А Баллиста ещё не закончил свою деятельность в Эфесе.

Он стоял в тени на террасе дворца проконсула. Вид, который обычно наполнял его душу радостью – горы, море, река, равнина и снова горы – был полностью проигнорирован. Далеко-далеко внизу виднелся корабль. Он казался меньше, чем одна из игрушек Исангрима. Он был синего цвета. Расстояние было слишком велико, чтобы разглядеть носовую фигуру, но он знал, что это императорская трирема «Провиденция». Пять дней, с тех пор как послание было доставлено по суше курсусом публичусом, он ждал его и человека, которого оно несло. На восходе солнца он наблюдал, как утренний морской бриз доставил корабль в порт Эфеса.

В такие моменты Баллиста думал, что вся его жизнь, все тридцать семь ее зим, могла бы быть измерена мгновениями ожидания встречи с тем, кого он не хотел встречать: время бежало слишком быстро в чертоге его отца, в ожидании римского центуриона, который должен был сопроводить его в качестве заложника в империю; время тянулось, Баллиста отчаянно хотел, чтобы оно поскорее закончилось, в лагере перед Аквилеей, перед роковой встречей с императором Максимином Фракийцем; торопливые мгновения, предшествовавшие тому, как его тащили к человеку, который должен был стать верховным королем Гибернии...

«Скрипящий лук, зевающий волк, каркающий ворон» — слова Калгакуса ворвались в воспоминания Баллисты — «отлив, молодой лед, свернувшаяся змея, невеста, болтающая под одеялом».

«Это полностью мои мысли», — сухо сказал Баллиста.

Старый каледонец бросил на него острый взгляд. «Ты знаешь, что я имею в виду. Не будь дураком».

«Я знаю, о чём ты говоришь, — улыбнулась Баллиста. — Меч с волосяной линией, игривый медведь, сыновья королей — я не забыла слов Всеотца, вещей, которым не следует доверять. Один знает, в детстве мне приходилось часто слушать, как ты их повторяешь».

Калгакус облокотился на балюстраду рядом с ним. «Больше, блядь, пользы, чем та латынь, которую твой отец заставил тебя учить».

'Может быть.'

«Ты уверен, что хочешь сделать это последнее?»

Баллиста кивнула.

«По сравнению с этим беспорядки кажутся детской забавой. Если нас поймают, это будет для нас настоящим испытанием. Семья и друзья осуждённого предателя тоже страдают».

«Когда я был ребенком, ты учил меня, что у мужчины должен быть кодекс чести, которому нужно следовать», — сказал Баллиста.

«У тебя есть сердце, мальчик, и я всегда буду благодарить тебя за это».

«Тогда ты меня хорошо научил».

«О да. Ты такой же упрямый, как твой отец. В любом случае, Деметрий уже расплатился с твоими прислугой», — улыбнулся Калгак. «Кажется, он расстроился из-за разлуки с этим североафриканцем, Ганнибалом, с которым он вечно толкует о богах. В любом случае, вся прислуга остаётся здесь, во дворце. Они ничего не знают. Если всё получится, остальные встретятся с нами сегодня вечером у фонтана напротив входа в портовые бани».

«Хорошо», — сказал Баллиста. «Он уже здесь?»

«Да. Теперь запомни: не говори ничего или говори как можно меньше. Три гневных слова — это слишком много, если сказаны плохому человеку». Калгакус тихо продолжил: «Что бы он ни сказал, держи себя в руках — что бы он ни сказал. Сделай это, и всё будет хорошо».

'Где он?'

— Я оставил его немного подождать снаружи. — Калгакус выпрямился. — Готов?

'Готовый.'

«Как я уже сказал, держи себя в руках, и все будет хорошо». Калгакус ушел.

Лёгкая, уверенная поступь Квиета парадоксальным образом напомнила Баллисте хромоту его отца, Макриана-старшего: зловещий стук трости, волочение иссохшей ноги, твёрдый шаг здорового – щёлк, волочение, шаг. Квиет остановился примерно в пяти шагах от Баллисты. С опозданием свита Квиета выбежала и заняла позицию позади него. В первом ряду Флавий Дамиан не скрывал своего восторга. Лица эйренарха Корвуса и Гая Валерия Феста, брата пленника-христианина Авла, были непроницаемы.

Квайетус слегка обернулся, чтобы убедиться, что его слушатели на месте. Затем он снова повернулся к Баллисте.

«Меч с волосяной линией, игривый медведь, сыновья королей» — существа, которым не следует доверять, подумал Баллиста.

«Марк Клодий Баллиста, с величайшей грустью сообщаю вам, что срок ваших полномочий викария проконсула Азии истек». Из складок своей элегантной тоги Квиет извлёк пурпурный запечатанный документ. «Вот ваш приказ безотлагательно вернуться в императорский дворец в Антиохии. Его священное величество Валериан желает поговорить с вами». Последовала многозначительная пауза. «Он, несомненно, желает лично убедиться, что вы получили справедливое воздаяние за то, как вы выполнили его распоряжения по очищению Эфеса от безбожников».

«Мы сделаем то, что приказано, и будем готовы к любому приказу», — без акцента произнесла Баллиста ритуальные слова.

Квиет улыбнулся и достал другой документ. Он взмахнул им над головой. Футляр из слоновой кости и золота озарил луч весеннего солнца. «Наши святые императоры Валериан и Галлиен, а также благородный цезарь Салонин сочли нужным почтить меня постом викария. Со смирением и некоторым трепетом я снимаю бремя с ваших плеч». Всё в Квиете противоречило его словам.

«Мы сделаем то, что приказано, и будем готовы к любому приказу», — повторил Баллиста.

Снова повернувшись к своей свите, Квиетус заговорил с, как ему казалось, патрицианской любезностью: «Друзья мои, нам с Марком Клодием Баллистой подобает говорить наедине, если вы позволите». С террасы поспешили почти неприлично быстро освободить помещение. Через несколько мгновений остался только Калгак, стоявший у двери. Баллиста коротко кивнул, и каледонец последовал за остальными.

Квиетус подошёл к Баллисте, стоявшей рядом с балюстрадой. Он посмотрел вниз по крутому склону к театру, наслаждаясь моментом. Затем он резко повернулся, приблизив своё лицо к лицу Баллисты. Он говорил быстро и сердито: «Ты высокомерный варвар, кусок дерьма. Ты и правда думал, что кто-то вроде тебя может напасть на меня, оскорбить моего отца прямо во дворе императорского дворца? Унизить достоинство нашей семьи перед сотней свидетелей? Ты думал, мы можем забыть или простить? Для настоящего римлянина достоинство — больше, чем сама жизнь. Мы всегда добиваемся ultio, мести. Это наше право по рождению».

Баллиста промолчал, и Квиетус обернулся, на этот раз обведя взглядом раскинувшийся внизу Эфес, город, над жизнью и смертью которого он теперь имел власть. Баллиста наблюдал за ним. Квиетус одним пальцем пригладил волосы. Блеснуло кольцо с изображением Александра Македонского.