Теперь Баллиста знал, кем были эти двое: Авл Валерий Фест, христианин всаднического звания, которого он судил и заключил в тюрьму; другой, который, как теперь выяснилось, был братом христианина, таинственный человек с агоры, которого Баллиста, как ему показалось, узнал, и который поспешил прочь.

«У нас есть изречение Господа нашего Иисуса Христа: «Кто любит отца своего, или мать свою, или жену свою, или детей своих, или братьев своих, или семью свою больше, чем Меня, тот не достоин Меня».

Это была последняя капля. Гай Валерий Фест свирепо ударил брата в лицо. Христианин с силой сел на задницу. Брат навис над ним. Баллиста шагнул вперёд и схватил его за руку. Он сердито обернулся. На его лице промелькнуло замешательство, а затем он выплюнул: «Это мне не брат. Сжечь его вместе с рабами и неграмотными, которых он так любит!» Он стряхнул руку северянина и выбежал.

Максим и Димитрий помогли христианину подняться. «У твоего брата есть веская аргументация», — сказал Баллиста.

Авл посмотрел Баллисте в глаза: «Мой брат всегда был жертвой сильных страстей. Я молюсь за него, чтобы он увидел истинный свет. Я молюсь за вас всех».

Пока христианин смотрел на него, Баллисту внезапно осенило. Среди его соплеменников на крайнем севере считалось правильным, чтобы свободный человек смотрел другому в глаза, независимо от их положения. Очевидно, эти христиане думали примерно так же. У римлян это было не в обычае; у них низший должен был быстро опустить глаза или отвернуться. Когда он впервые прибыл в Империум, Баллиста не раз невольно оскорблял кого-то, но все эти христиане родились в Империуме. Казалось, они намеренно навлекали на себя обвинение в дерзости.

«Malus, perversus, maleficus… звезды небесные низвергнуты на землю хвостом дракона».

Не только Баллиста подпрыгнула от этих слов. Они доносились из-под тюка тряпок в одном из дальних углов. «Какос, какоскелос малиста Макрианус… виноградная лоза, посаженная десницей Божьей, опустошена одиноким рогатым оленем». Присмотревшись внимательнее, я увидел пожилого, неопрятного мужчину.

«Прости моего брата во Христе, — сказал Авл. — Дух Господень в нём. Он говорит на языках».

Старик продолжал бредить: «Вижу козла, идущего боком… Иди! И я взглянул, и вот, конь бледный, и на нем всадник, имя которому Смерть».

«Дух скоро покинет его, — сказал Авл. — Он постился два дня и две ночи, не евши и не выпив ни капли. Сил у него мало. Его благочестивая душа питается непрестанной молитвой». Голос старика, казалось, уже упал до шёпота, когда он перечислял ангелов, которые будут трубить в трубы и смаковать ужасы, которые человечество испытает после этого.

«Он — вдохновение для всех нас, — благоговейно продолжал Авл. — Он почти достиг шестидесяти лет и ни разу не нарушил телесного воздержания».

«Шестидесятилетний девственник!» — воскликнул Максимус. «Неудивительно, что он спятил». Он удивленно покачал головой. «Не могу представить, чтобы эта религия вообще прижилась среди моих соотечественников».

Бормотание пожилого христианина стало неслышным.

«Я пришёл увидеть тебя», — сказал Баллиста. Он поискал, куда бы сесть. Там была всего одна кровать. Он остался стоять. В камере было довольно грязно. Он искренне не мог поверить обвинению Флавия Дамиана в том, что сторонники христиан приходили в тюрьму, чтобы заниматься сексом с осуждёнными.

«Как видишь, у меня есть время поговорить», — сказал Авл с улыбкой.

— Авл Валерий Фест, — начал Баллиста с некоторой официальностью, — когда тебя привели ко мне, я дал тебе время подумать. У тебя было…

«Три месяца и семнадцать дней», — добавил Деметрий.

«Время в самом разгаре, — продолжал Баллиста. — Ты — один из честенников, образованный человек из одной из знатных семей Эфеса, член городского совета, всадник Рима. Не отречёшься ли ты от этого предательского культа рабов и униженных?»

«Я христианин. Мы не совершаем никаких измен. День и ночь мы молимся за императора и империю».

Если ваша первая тактика не сокрушит стену, попробуйте другую, подумал Баллиста. «Вы встречаетесь до рассвета и после заката, тайно, в темноте, словно заговорщики. Вы напоминаете образованным людям Катилину и его шайку из монографии Саллюстия: они встречаются в полночь, чтобы давать грязные клятвы, пить человеческую кровь и замышлять падение Рима».

«Мы ничего подобного не делаем. Мы просто скрываемся от любопытных глаз соседей и членов семьи, которые могли бы на нас донести».

«Власти говорят, что вы отвергаете их власть. Вы отрицаете, что называете собрание своего культа экклесией, собранием?»

«Это всего лишь слово, — развел руками Авл. — Господь повелел нам: «Отдавайте кесарю кесарево».

«Я разговаривал с теми, кто вернулся к традиционным богам, и читал некоторые из ваших книг». Баллиста был рад, что раздражающее спокойствие христианина несколько поколебалось. «Ваш святой Павел велел вам игнорировать римских судей и решать свои споры со священниками, которых вы называете епископами».

Христианин помолчал некоторое время. Затем он воскликнул: «Не отвечай глупцу по глупости его!»

В наступившей долгой тишине снова послышалось бормотание старца-христианина: «тюлени, драконы, рога; горе, несчастье, несчастье». Где-то вдали жужжали мухи. Совсем рядом кто-то шевелился за перегородкой.

«Я дам тебе последний шанс. Если ты им не воспользуешься, мне придётся казнить тебя», — резко сказала Баллиста. «Просто воскури щепотку ладана и помолись Зевсу, и ты сможешь уйти».

«Не буду. Я христианин. „Тот, кто приносит жертву богам, а не Богу, будет уничтожен“». Голос Авла был громким, звучным, неумолимым.

«Не можешь ли ты произнести эти слова и поверить в то, что хочешь в глубине души?»

«Никогда! Кем ты хочешь, чтобы я стал? Одним из хелкеситов? Последователем еретиков вроде Василида или Гераклеона?» Он с самодовольством посмотрел на него.

«Понятия не имею, о чём вы говорите», — сказал Баллиста. «Вы хотите сказать, что существует больше одного типа христиан?»

«Никогда! Есть только одна святая церковь. Те, кого я назвал, — проклятые еретики. И они будут вечно гореть в аду!» Он рассмеялся странным смехом. «Вы уже освободили нескольких этих еретиков. Они считают себя умными. Они считают себя христианами. Глупцы! В Судный день они всё поймут».

Баллисту осенила мысль: «Знаете ли вы что-нибудь о христианском священнике Феодоте, который предал Арету?»

«Он был не христианином, а гнусным еретиком, последователем фригийских блудниц, монтанистом – его чёрная душа и поныне мучается в аду», – прогремел Авл. «Любой истинный сын католической церкви знает, что Апокалипсис не наступит ещё по крайней мере двести лет».

Прежде чем Баллиста успела продолжить таинственные заявления Авла, импровизированная завеса раздвинулась, и молодая христианка, представшая перед судом Баллисты, выглянула наружу. Она обратилась к Баллисте: «Я только что уложила ребёнка спать. Ты можешь помолчать?» Она говорила с ледяным самообладанием, которое помнил северянин.

«Конечно». Несколько опешив, Баллиста быстро заговорила с ней. «Я скоро решу, куда ты отправишься. Мне следовало сделать это раньше. А пока, надеюсь, тебе не слишком неловко? Вижу, у тебя есть занавеска, чтобы хоть как-то уединиться».

«Это не для уединения, — вмешался Авл. — Я сам её воздвиг. Она — ещё одна еретичка, последовательница Аполлоса, давно проклятая местная ересиархия. Завеса нужна, чтобы не допустить распространения заразы среди заключённых здесь прихожан истинной церкви».

За занавеской ребёнок заплакал. Женщина подошла, чтобы успокоить его. Авл рассмеялся. В нём нарастал гнев, Баллиста развернулся и ушёл.

Вернувшись на городскую агору, стоя на свежем воздухе у Булевтериона, Баллиста подозвал главного тюремщика. Кипящий в нём гнев выплюнул приказы. К христианам не допускались посетители. Никто не должен был брать с собой еду, питьё, лампы, одежду, постельное бельё; и, прежде всего, никаких книг. Пусть живут на тюремном пайке, питая себя молитвами. Любой тюремщик, нарушивший эти приказы, взяточник, будет считаться подозреваемым в христианстве. Его будут пытать на дыбе и отправлять на арену. Камеры должны быть обысканы; любые предметы роскоши, всё, что связано с изменой, должно было быть конфисковано. Авл Валерий Фест и старый дурак, говорящий на незнакомых языках, должны были быть брошены в самую глубокую темницу.

Баллиста яростно расхаживала взад-вперёд по базилике Стоа. Старик, наверное, там умрёт. Может, и всадник тоже. Может, все они погибнут. Хорошо. Скорее всего, они и так этого хотели. К чёрту их. Христианка? И её тоже. К чёрту их всех. Христиане ко льву.

Но у женщины был ребёнок. Мальчику, должно быть, сколько? Около года. Двумя днями ранее Баллиста получила известие из Антиохии: у него родился второй сын. Родившийся за пять дней до декабрьских календ, мальчик был здоров, мать чувствовала себя хорошо. Представьте, если бы судьбы сложились иначе. Что, если бы Юлия и мальчик оказались в темнице? Что, если бы – мысль ужаснее любой другой – Исангрим оказался в тёмном аду императорской тюрьмы?

«Подожди!» Баллиста отвернулся, устремив взгляд вдаль, за городскую агору, за дома с красными крышами, взбирающиеся по склонам. Он посмотрел на голый склон горы, где серые скальные плиты пробивались сквозь зелень. Это было совсем не похоже на его родные земли на севере, но империя не тронула это место. Это было дико и свободно. Это было чисто. Этот ублюдок Корвус был прав: Баллиста ненавидел это. Даже люди, которых он преследовал, не принадлежали к той же секте, что и ублюдок, предавший его в Арете. Он оказался между Сциллой и Харибдой: с одной стороны, самодовольная непримиримость христиан; с другой – неумолимо жестокие императорские приказы и бесчеловечное злорадство языческой черни. Что Баллиста делал с этими христианами? Что он делал с собой?

Отменив свой приказ, Баллиста дал себе обет. В тот же день он отправит женщину и ребёнка в удобное место изгнания, самое безопасное, какое только сможет найти. Затем он дал себе ещё один обет, гораздо более опасный: гонения в Эфесе прекратятся. Он не мог приказать. Но должен быть способ остановить этот процесс, свести его на нет.

Баллиста вспомнил о буйной толпе на стадионе в Эфесе. Он вспомнил о беспорядках на ипподроме в Антиохии. Да, был выход. Первостепенная обязанность губернатора – поддержание общественного порядка. Он был наместником губернатора. Следовательно, его первостепенной обязанностью должно быть поддержание общественного порядка. Он знал, что софистика не спасёт его, если его поймают. Это было до смешного опасно. Но у мужчины должен быть кодекс чести. Мужчина должен жить в ладу с самим собой. Это был шикарный бордель, прямо напротив библиотеки Цельса, в центре города. Максимус выбрал его. Он был там раз или два, чего недостаточно, чтобы стать постоянным посетителем. Из-за высоких цен там редко бывало многолюдно, а ему нужно было тихое место, чтобы поговорить с Калгаком о том очень опасном деле, которое им предстояло совершить на следующий день.

«Знаешь, что она мне сказала?» — просиял Максимус.

«Нет, не знаю», — тон и поведение Калгака выдавали полное отсутствие интереса.

«Она сказала», — Максимус выпрямился во весь рост, — «она сказала, что я лучший из всех, кто у неё когда-либо был». Он поднял руки, широко раскинув их в стороны. Он полуобернулся сначала в одну сторону, потом в другую — победоносный гладиатор, купающийся в аплодисментах, ожидающий пальмовой ветви.

«Интересно — она говорит только по-арамейски, а ты не знаешь ни слова на этом языке».

Максимус ухмыльнулся: «О, брат, я понял — именно это она и пыталась сказать на своём забавном жаргоне».

Не дождавшись ответа, Максимус спустил штаны и нижнее белье до щиколоток. Подняв тунику, он сел рядом с Калгакусом в общей уборной.

Бордель действительно был шикарным — там был водопровод. Максимус наклонился вперёд и взял губку на палке из корыта перед собой. Он покрутил её в руках. «Конечно, но я уже почти привык к римской привычке ходить в гости, когда ты испражняешься».

«Не могу передать, как я рад этому», — ответил Калгакус.

Хотя в туалете были только они двое, Максимус огляделся по сторонам, неосознанно пародируя беглость. Убедившись, что там никого нет, он наклонился к Калгаку и тихо спросил: «Ты видел своего человека?»

«Да».

'И…?'

«Это было хорошо».

Максимус вернул губку на место. «Я всё ещё считаю, что Доминус совершил ошибку, втянув в это одну из театральных фракций». Он поднял руку, предотвращая нежелание Калгака вмешаться. «Конечно, театральные банды достаточно организованы, чтобы выдать нужное количество. Они всегда готовы к неприятностям. Ни в одном городе империи не бывает бунтов без их участия – хотя я не понимаю, почему они обычно так волнуются из-за каких-то жеманных танцоров, которые, вероятно, лезли в задницу с тех пор, как научились ползать. Нет, твоя проблема в том, что они слишком известны. Все знают, кто глава каждой фракции. Это создаёт лёгкий след. Фрументарии находят твоего человека. Он приводит их к тебе. Потом ты ведёшь их в Баллисту. А потом я оказываюсь рядом с вами в подвалах дворца, и кто-то танцует на моих яйцах».

«Да, вся жизнь — риск».

«До сих пор о плане знали только ты, я и Баллиста. Даже Деметрий не знал. Теперь, должно быть, половина бездельников в Эфесе знает». Он снова взял губку. «И если бы мы собирались на фракцию, — продолжил Максимус, — это мне следовало бы поговорить с главарём».

Раздался ужасный скрежещущий, хриплый звук. Калгакус смеялся. «Удивительно, полоумный хиберниец без кончика носа — что может быть незаметнее?»

Максимус возмутился. «А ты что, старый ублюдок? Уродливый старый каледонец с лицом, от которого молоко закипает на сотне шагов, чертовски большая голова».

«Я носил шляпу», — просто сказал Калгак. «И вообще, когда я смогу покинуть дворец проконсула? В Эфесе меня почти никто не знает. Моему человеку хорошо платят. Как у тебя дела?»