Баллиста посмотрела на его ответ. Сначала о беременности: сочувствие её страданиям, молитвы о благополучном исходе. Это было тактично, а затем он перешёл к щедрым похвалам Исангрим и просьбам сообщить всё новые новости. В ответ на её публичную информацию он лишь заявил, что исполняет свой мандат в Эфесе и надеется на скорое возвращение. Он также закончил простым заявлением о том, что любит её и скучает по ней.

Баллиста знал, что его жена разбирается в политике Римской империи лучше, чем он сам. Он всегда полагался на её проницательность. Но существовала огромная разница между признанием того, что женщина разбирается в политике, и желанием, чтобы она принимала в ней активное участие. Когда она была на последнем месяце беременности, это было особенно немыслимо. Баллиста взял в руки письмо, которое он написал Кледонию.

После обычных проявлений вежливости в адрес аббата Адмиссибуса, Баллиста сразу же начал преследование в Эфесе. Баллиста исполнял свой долг. Как, должно быть, ясно следовало из его официальных донесений императору, он следовал своему мандату. Хотя христианин предал его в Арете, это была неприятная задача, для которой он не подходил – с точки зрения эпикурейца, разве богов действительно заботит, во что верят эти скромные, заблудшие атеисты? Он слышал, что Сасаниды совершают набеги на Месопотамию. Человек его происхождения был бы там гораздо полезнее. Не подаст ли Кледоний императору прошение о переводе Баллисты на военную должность на восточной границе? И был ещё один вопрос, который аббат Адмиссибус должен был обсудить с Валерианом. Находясь на грани смерти, один из христиан разоблачил пагубное и постоянно растущее влияние Макриана на императора. Письма Баллисте из Антиохии подтверждали это. Ни Макриану Хромому, ни его сыновьям нельзя было доверять. Кледоний должен был предупредить Валериана — или Баллисте следовало написать непосредственно самому императору? Как бы Кледоний ни решил, Баллиста ничего не предпримет, пока не получит его совета.

Баллиста запечатал оба письма. Он позвал Калгака.

«Ни минуты покоя, черт возьми». Каледонец, похоже, ничуть не расстроился. «Что теперь?»

«Деметрий или Максим здесь?»

«Нет, грек где-то там, а ирландец», — ужасная усмешка пробежала по лицу Калгакуса, — «развлекает друга».

«Всеотец, не стоит этого прерывать», — невозмутимо сказал Баллиста. «Пошлите мальчика с этим в доки. Передайте ему, чтобы он нашел корабль, идущий в Селевкию в Пиерии, и заплатил капитану, чтобы тот доставил их в Антиохию».

Пробормотав лишь несколько жалоб, Калгак ушёл. Как только он ушёл, Баллиста взял один из конфискованных писаний. И даны были зверю уста, изрекающие высокомерные и богохульные слова, и позволено было ему властвовать сорок два месяца; он открыл свою пасть, чтобы произносить богохульства против Бога, хуля имя Его и жилище Его, то есть живущих на небесах. Также позволено было ему вести войну со святыми и побеждать их. Религия, подумал Деметрий, опасна. Подобно крепким напиткам, дикой музыке, соку мака, она заставляет людей совершать странные поступки. Он знал, что собирается сделать. Он знал, что не должен этого делать — помимо своей грязной природы, это было незаконно. Это было очень, очень опасно. И всё же что-то иррациональное заставляло его это делать.

Те, кто претендует на философию, не должны поддаваться иррациональным импульсам. Все философские школы подчёркивали это. Следование эклектичному направлению, смешение доктрин различных школ, как это делал сам Деметрий, не было оправданием. Но он всё же ничего не мог с собой поделать.

Деметрий шёл через город к Магнезиальным воротам. Дождь всё ещё лил, поэтому он шёл под прикрытием колоннады с северной стороны Священной дороги. Охваченный ожиданием, он не взглянул на рыночные ряды перед Восточной гимназией. Он остановился и огляделся. Колоннада была полна народу, но никого знакомого он не видел. Казалось, все были заняты тем, чтобы укрыться от ливня.

Деметрий подождал, пока освободится место в потоке медленно движущегося транспорта, затем пересёк залитую дождём дорогу, чуть не подвернув лодыжку в глубокой колеи, проложенной в камне поколениями тяжёлых повозок. Бросив последний украдкой взгляд по сторонам, он свернул в переулок. Хотя у него и не было особого чувства направления, он сворачивал налево и направо, легко ориентируясь в квартале гончаров. Переулки становились всё уже и грязнее. Грязь впитывалась в его сандалии.

Он остановился у неприметной двери в глухой стене с облупившейся штукатуркой. Он постучал. Пока он ждал, дождь стекал ему по шее. Дверь слегка приоткрылась.

«А, это снова вы».

Дверь со скрипом распахнулась.

«Входите, входите». Старик говорил по-латыни со странным акцентом. В его голосе не было особой теплоты. «Закройте дверь и оставьте сандалии там. Я не хочу, чтобы весь мой дом был в грязи».

Деметрий снял промокшую обувь и последовал за стариком по обшарпанному коридору. Пахло сыростью и чем-то более трудноуловимым. Света не было, кроме дешёвой глиняной лампы, которую нес старик. Они вошли в небольшую комнату. Если не считать кучи вещей, прикрытой тканью в углу, комната была совершенно пустой. В утрамбованной земле пола была вырыта небольшая канавка, вокруг которой лежал птичий помёт.

«Аве, Дион, сын Пасикрата». С этими словами старик повернулся к нему спиной и зажёг второй светильник, который поставил на выступ. «Чего ты хочешь на этот раз?» Он оглянулся, и мерцающий свет оставил впадины на его впалых щёках. Он понимающе улыбнулся. «Кур. Тебе снова понадобятся куры. У каждого, кто предан тёмным силам, свой излюбленный метод. Куры непогрешимы».

Старик не стал дожидаться ответа, а пошарил под тканью и достал большую деревянную доску. Он поставил её посередине пола. На доске были начерчены квадраты, в каждом из которых была буква латинского алфавита. Старик вернулся в угол и вернулся с тканевым мешочком. Из него он вынул горсть пшеницы. Он положил по одному зернышку на каждый квадратик и аккуратно высыпал остаток обратно в мешок. Он вышел, прикрыв за собой дверь.

Оставшись один в тусклом свете, Деметрий размышлял о том, что в его душе требовало столь опасных, преступных удовольствий. Он был напуган, очень напуган. Он уже обращался к этрусскому магу, но не имел никаких доказательств, что старику можно доверять. Он всегда называл себя чужим именем, но если бы его разоблачили, фрументарии почти наверняка узнали бы его настоящее имя. Сердце его колотилось. Он мог задать другой, более безопасный вопрос. Или ничто не мешало ему просто уйти.

Старик вернулся, неся в одной руке двух черных петухов у ног. «Какой вопрос ты хотел бы получить от теней подземного мира?»

Деметрий нащупал обычную плату из кошелька на поясе. Монеты в его руке были скользкими от пота. Почти против воли он задал себе этот вопрос.

Странное выражение промелькнуло на лице старого этруска. Страх, волнение, жадность — Деметрий не мог понять.

«Ты просишь об ужасном. Ты подвергаешь нас обоих большой опасности — не только со стороны властей этого мира. Плата будет в три раза больше обычной». Старик протянул свободную руку, ожидая, пока Деметрий не скрестит на ладони необходимое количество серебра. «Я запру входную дверь».

Оставшись снова один, Деметрий оглядел тёмную, грязную комнату. Окон не было, только одна дверь. Другого выхода не было. Он посмотрел на свои босые ноги, стоявшие на земляном полу, покрытом куриным помётом. Он подумал, что, должно быть, сошёл с ума или одержим каким-то злым демоном. Но что-то внутри него пело от глубокого восторга.

Старик вернулся. Он связал одного из петухов в углу комнаты. Другого он держал в правой руке. Показав Деметрию молчать, он стоял, глядя в траншею. Губы его шевелились. Сначала это было неслышно, но затем он начал бормотать и наконец запел на каком-то ржавом архаичном языке.

Деметрий едва дышал. 8 ноября, день, когда мундус, врата в подземный мир, были открыты. Духи мёртвых вились вокруг него, отчаявшиеся и жаждущие крови.

В левой руке мага появился нож. Ловким взмахом он перерезал горло петуху. Кровь хлынула в ров. Глаза старика остекленели. Он запел громче на языке своих далёких предков. Тело петуха дёрнулось. Кровь капала с ножа. Духи пировали.

Старик резко отпустил тушку петуха. Нож исчез. Он повернулся, отвязал другую птицу и поднес её к доске. Отпуская её, он задал, теперь уже по-латыни, предательский вопрос:

«Духи подземного мира — какова судьба Валериана, императора римлян?»

Когда слова затихли, наступила жуткая тишина. Чёрный петух склонил голову набок и посмотрел на Деметрия сверкающим глазом. Он расправил подрезанные крылья. Он издал низкий, воркующий звук и обратил внимание на доску. Плавным, высоким движением он ступил на неё. Его голова мотала из стороны в сторону, выбирая зёрнышко, – духи руководили этим выбором.

Голова петуха резко опустилась, затем поднялась. Квадрат с буквой «П» был пуст. Птица съела, с подозрением поглядывая то на одного, то на другого. Она снова ударила, три раза подряд — «И», «Р», «Ф». Снова замерла, взъерошив перья. Она взяла ещё одно зерно — «И».

Птица была неподвижна. Её перья чёрно блестели в свете лампы. В комнате воцарилась гробовая тишина. Внезапно петух взлетел, рассыпав зёрна по доске, и двое мужчин вздрогнули, когда раздался громкий стук в дверь дома.

С быстротой, не свойственной его возрасту, этрусок сгреб доску и тело жертвенной птицы под покрывало. Он схватил живую птицу одной рукой, а Деметрия – другой. Он вытащил греческого юношу из комнаты.

Стук прекратился. Они на мгновение замерли в коридоре. Кто-то снова забарабанил во входную дверь. Старик потащил Деметрия по коридору, а громовой стук преследовал их.

На мгновение Деметрий подумал, что проход ведёт в тупик. Кто-то крикнул снаружи. Стук в дверь усилился. Маг силой протащил Деметрия через низкий дверной проём и через кромешную тьму комнаты. Молодой грек ударил голенью обо что-то твёрдое, а затем врезался в спину другого, который резко остановился.

Пока этрусок что-то возился в темноте, послышалось несколько голосов, хриплых голосов, требующих впустить его: «Открой, старый ублюдок, иначе тебе же будет хуже».

Внезапно в комнату хлынул серый свет пасмурного дня, когда маленькая боковая дверь открылась. Деметрий почувствовал сильный толчок в поясницу, и он оказался снаружи, скользя ногами по грязи. Дверь за ним захлопнулась. Дождь всё ещё лил как из ведра.

Не раздумывая, Деметрий побежал по боковой аллее, подальше от шума. Он бежал без направления, по всё более широким и узким переулкам, шлёпая по лужам и мусору, сворачивая направо и налево.

Он бежал до тех пор, пока ему не показалось, что грудь вот-вот разорвётся, а потом остановился, согнувшись и дрожа. Он огляделся. Он понятия не имел, где находится. Дождь хлынул сильнее. Он услышал шум: крики мужчин. Он не мог понять, из какого из бесчисленных переулков они доносятся. В отчаянии он обернулся, осматриваясь во всех направлениях. Шум становился всё громче. Из-за угла выскочила бродячая собака. Она зарычала на него. Он убежал от неё. Он снова нырнул в один переулок за другим. Бездомная собака отступила, сдавшись. Деметрий побежал дальше.

Наконец, не в силах идти дальше, он завернул за угол и остановился. Согнувшись пополам, он с трудом втянул в себя воздух. Дождь хлестал его по спине. Когда он немного восстановил контроль над дыханием, он прислушался. Слышен был только шум дождя. Ничто не указывало на погоню.

На другой стороне переулка из стены выступал небольшой балкон. Он подошёл и съежился под ним. За пределами его импровизированного убежища дождь лил, словно завеса.

Он заблудился. Он был напуган. От босых ног до бёдер он был покрыт грязью и даже хуже. Ему хотелось плакать. Никогда больше. Он потерял сандалии. Он потерял приличную сумму денег. Он подумал о Калгаке, о пресловутой бережливости каледонцев. Он рассмеялся высоким, слегка неуравновешенным смехом. Он хотел вернуться в свою семью, в надёжное, успокаивающее присутствие трёх варваров, которые теперь были для него ближе всего к настоящей семье: Баллиста, Максимус и Калгак, каждый по-своему очень способный, такой хороший в критической ситуации.

Никогда больше. Только что произошёл ужасный физический риск, нависшая угроза доноса — и за что? Чему он научился? Пять букв: PERFI. Что они значат? Не помогало и то, что латынь не была его родным языком. Perfi-… perficio? Довести до конца, закончить? Возможно, ещё более тёмное слово поразило его: perfixus, пронзённый насквозь.

Дождь не собирался утихать. Страх преследования снова овладел Деметриусом. Ему нужно было найти дорогу домой. Выйдя под ливень, он пошёл по переулку, грязь и полужидкий мусор сочились сквозь пальцы ног. Затем он остановился, застыв под дождём. Стоя там, с залитыми водой глазами, он понял. Это пришло к нему, словно божественное откровение: perfidia – предательство.

ХХ

Тюремщик закрыл за ними дверь. Воздух был спертым и зловонным. Баллиста чувствовал, как от него перехватывает горло, ощущал, как тюремная вонь пропитывает его одежду.

«Ты не солдат, и они тебе не братья!» — голос был полон гнева.

Поскольку они находились в большой, самой дальней камере, там было лишь сумрачно, а не совсем темно. Высоко на передней стене было узенькое окно, и в его свете Баллиста довольно хорошо видела двух мужчин. Они находились в нескольких шагах от него, перед перегородкой из старого плаща, пары одеял и рубашки. Мужчины стояли лицом к лицу. Выглядели они почти одинаково. Ожесточённая перепалка не позволила им заметить вновь прибывших.

«Ты ошибаешься, Гай. Как и все христиане, я – воин Христов. Мы не будем служить в войсках императора здесь, на земле, но мы молимся за него. Теперь мы молимся о том, чтобы Валериан вернулся к своей прежней кроткой и нежной природе, чтобы он отверг злой совет хромого змея Макриана».

Другой презрительно фыркнул. «Ты глупец. Это ты послушал дурных советов. Эти христиане не из нашего круга. Они — невежественные, немытые простолюдины. Они тебе не братья. Подумай о своей настоящей семье. Я твой брат. Ты потеряешь всадническое звание. Ты умрёшь. Императорский фиск отнимет твоё поместье. Ты оставишь жену и детей без средств к существованию — вдову и сирот осуждённого предателя?» — говоривший агрессивно вытянул вперёд лицо.