Рабыня с трудом поднялась. Её волосы распустились и беспорядочно упали ей на плечи. Она рассеянно огляделась. Затем, странно обыденными жестами, она поправила тунику, чтобы прикрыть бёдра, и начала закалывать волосы.

Баллиста вскочил на ноги. Он поднял правую руку, призывая к тишине. Взгляды всех присутствующих на стадионе были устремлены на него. Он набрал полную грудь воздуха и голосом, звучащим на поле боя, приказал связать животное и вывести девушку через Порта Санавивариа, Врата Жизни.

Когда Баллиста сел, толпа взревела от неодобрения. Он видел, как Флавий Дамиан сдержал гневное выражение.

Едва убрали девушку и корову, как появились плотники. Это был финал, которого Баллиста особенно боялся. Пока стук молотков разносился по стадиону, он сидел, сжав кулаки, на своём куруле, погрузившись в самые мрачные мысли. Всю взрослую жизнь его преследовал смрад горелой плоти. Воспоминания невольно нахлынули: персы у стен Ареты, готы на равнинах Новы, его собственные люди у подножия лестниц Аквилеи. Снова и снова – отвратительный, густой смрад, обесцвеченная, шелушащаяся кожа, отвратительное зрелище неестественно обнажённой розовой плоти.

Удары прекратились. Три креста возвысились, суровые и ужасающие. В последний момент перед выходом на стадион Баллиста отдал пару приказов. Он сделал всё, что мог, чтобы облегчить страдания. Но всё шло плохо.

Привели осуждённых. Пресвитер Аппиан, сын Аристида, шёл совершенно нормально. За ним шли ещё один пресвитер и диакон. В отличие от Аппиана, они спотыкались и шатались. Один упал, и двум другим пришлось его поднимать.

Христиан подвели к крестам. Принесли верёвки и привязали людей к дереву. С трибун послышался гул, несколько свистов. Раздался голос: «Что не так с гвоздями?» Баллиста проигнорировал пронзительный взгляд Флавия Дамиана.

Служители сделали передышку, сгребая хворост у основания крестов. Двое осуждённых лежали в оковах, разинув рты. Аппиан огляделся. Его выпученные глаза остановились на божественных статуях.

«Император Валериан, — кричал Аппиан, — теос, бог, Валериан».

Все остановились. Все смотрели на него. Даже люди на двух других крестах, казалось, подняли головы и посмотрели на него. Неужели он собирается отречься, признать божественность императора? Если да, то его нужно освободить. Баллиста, весьма удивлённый хладнокровием Аппиана, надеялся, что так и есть.

«Теос по имени, но не по природе!» — закричал Аппиан. «Валериану были даны уста, изрекающие хвастовство и богохульство. Ему была дана власть и сорок два месяца». Воцарилась ошеломлённая тишина. Пути назад не было. Это была измена. Даже попытка узнать о продолжительности правления императора каралась смертной казнью. Не могло быть прощения за публичное предсказание его смерти. Сорок два месяца. Три с половиной года. Баллиста произвёл несколько быстрых расчётов. Валериан пробыл на троне пять лет. Христианин, должно быть, имел в виду, что императору осталось жить сорок два месяца. Как бы то ни было, его уже не будет, чтобы увидеть, сбудется ли его предсказание.

Аппиан не закончил. Он запрокинул голову и обратился к небесам: «За Валерианом, шепча ему на ухо, словно учитель зла, стоит маг, калека, хромой Макриан, побуждая его совершать дьявольские обряды, отвратительные трюки и нечестивые жертвоприношения, перерезать горло несчастным мальчикам, использовать детей обезумевших родителей в качестве жертв, вырывать кишки новорождённым, кромсать и рубить творение Божье, как будто это принесёт им счастье…»

Баллиста подала Максимусу знак подойти поближе. «Ты заставил их использовать верёвки, а не гвозди, но почему этот не получил отравленное вино?»

«Он не стал его пить, — прошептал Максимус. — По каким-то религиозным причинам, сказал, что сегодня пятница или что-то в этом роде».

«Жаль».

«Конечно, это для него».

Аппиан продолжал бушевать: «Я вижу чуму, землетрясения, Евфрат, залитый кровью. Я вижу, как сильные мира сего пресмыкаются в пыли под копытами варварских коней».

Служители поднесли к очагу зажжённые факелы. Должно быть, был использован какой-то катализатор, поскольку языки пламени тут же взметнулись вверх. Один христианин всё ещё был в коме. Третий открыл рот в безмолвном крике.

Перекрывая шум огня, Аппиан крикнул: «Я сгорю сейчас. Вы все будете вечно гореть в адском пламени!»

Баллиста заставил себя выпустить руки курула. Ладони его были мокрыми от пота, на них виднелись синяки от слоновой кости. Он вытер руки о бёдра. У него был мандат. Он исполнит свой долг. Христиане будут подвергнуты гонениям. Но этого, сожжения, он вынести не мог.

Дым клубами поднимался на трибуны. Он нес отвратительный, сладковатый запах, очень похожий на запах жареной свинины. Теперь все трое христиан кричали.

Баллиста встал. Стрелок-помощник был хорошо дисциплинирован. Он не выдал удивления, когда Баллиста приказал ему отдать лук. Баллиста вынул три стрелы из колчана солдата. Осторожно положил две из них на парапет ложи. Он закрепил третью и натянул тетиву.

Отключив разум от запаха и шума, Баллиста сосредоточился на сухожилиях, костях и дереве в корпусе лука. Он прицелился. Он выстрелил.

Стрела вонзилась в грудь христианина. Тело Аппиана выгнулось, содрогнулось и замерло. Баллиста ещё дважды вставляла стрелу в тетиву, натягивала тетиву, прицеливалась и выпускала её.

Все трое христиан безжизненно висели на своих верёвках. Они быстро умерли. Огонь бушевал, поглощая их тела. Возможно, их души теперь восседали одесную своего Христа. А может быть, и нет. Североафриканский фрументарий, известный как Ганнибал, разлегся в роскоши. Одним из преимуществ работы на Баллисту было уединение. Варвар всегда настаивал на минимальном штате, а дворец, где они жили в Эфесе, был предназначен для свиты проконсула, поэтому у каждого, вплоть до скромного писца, такого как он сам, была своя комната. Как только зрелища на стадионе закончились, он поспешил в свои покои, запер дверь и принялся за работу. Теперь всё было сделано. Он посмотрел в окно на тёмную безлунную ночь. Он согнул пальцы пишущей руки и перечитал центральную часть письма своему начальнику шпионской сети Цензорину. Я постараюсь, Доминус, ответить на все вопросы в Вашем последнем письме настолько полно и правдиво, насколько это возможно.

Что касается планов «Comes Sacrarum Largitionum et Praefectus Anonnae» Марка Фульвия Макриана, то, честно говоря, я пока не обнаружил никаких веских доказательств. Однако многое вызывает беспокойство.

Трижды мне удавалось подслушать личные разговоры Марка Клодия Баллисты с членами его семьи. Стоит отметить, что, как и следовало ожидать от северного варвара, Баллиста никогда не доверяет никому из своих чиновников или вообще ни одному свободному гражданину. Как вам хорошо известно, он открывает свой разум только своим – двум рабам с варварского севера, Калгаку и Максимусу. Исключением из этого круга северян является раб-секретарь Баллисты, греческий юноша по имени Деметрий. Этот раб хорошо образован, но одержим религией и сверхъестественным. Я притворялся, что у него схожие интересы, и со временем, в последние годы, сблизился с ним и, думаю, в какой-то степени завоевал его доверие. Именно он невольно дал мне возможность подслушать.

Баллиста по-прежнему недоумевает и глубоко обеспокоен тем, почему Макриан, «этот коварный хромой ублюдок», как он его обычно называет, поддержал, если не организовал, его назначение преследовать христиан в Эфесе. Северянин и его семья не знают ответа, но убеждены, что это часть какого-то скрытого заговора со стороны Макриана. Семья также убеждена, что Макриан тайно общался с главным магистратом Эфеса, писцом Демоса Флавием Дамианом, но по какой именно гнусной причине, они не знают.

Сегодня один из казнённых христиан, некий Аппиан, сын Аристида Милетского, произнёс ужасные слова против нашего святого императора, включая предательское предсказание, что благородному Валериану осталось жить всего сорок два месяца. Безбожник не сказал, кто или что убьёт нашего благородного императора, но по Эфесу ходят три слуха: виновником будет Шапур Сасанид, высокопоставленный римлянин, или, что не может быть правдой, сами боги. Аппиан далее утверждал, что императора ввёл в нечестие, а именно в преследование христиан и совершение человеческих жертвоприношений над новорождёнными, не кто иной, как Макриан.

Перейдём к действиям самого Баллисты. С момента прибытия в Эфес он в целом справлялся со своими обязанностями весьма достойно.

В сфере общественной безопасности он проявил себя блестяще. Когда месяц назад стало известно о судне с пиратами-борани, скрывающимися на небольшом острове к югу от Эфеса, он предпринял быстрые и решительные действия. Тридцать два человека были убиты, а двенадцать взяты в рабство и проданы на агоре. Хотя предполагается, что некоторым удалось бежать на материк, скорее всего, их впоследствии выследили местные жители. Операция обошлась всего в четыре убитых и пять раненых члена вспомогательных отрядов.

Что касается преследования христиан, то Баллиста, вплоть до сегодняшнего дня, действовал с разумным усердием, хотя и с некоторой кажущейся неохотой. В честь дня рождения Великой Артемиды Флавий Дамиан устроил великолепное зрелище. Однако, когда оно достигло кульминации – сожжения заживо трёх отъявленных христиан, – Баллиста выхватил лук у одного из своих стражников и собственноручно застрелил преступников. Этот необычный поступок нельзя истолковать иначе, как бесстыдную попытку завоевать расположение толпы. Вот и всё. Ганнибал запечатал письмо своей фрументарной печатью: MILES ARCANUS. К следующему утру письмо должно было отправиться в кабинет Цензорина в императорском дворце в Антиохии, преодолевая около пятидесяти миль в день по общественному пути.

Луны не было, но серебряные монеты блестели в свете звёзд, когда их пересчитывали. Их было много. Должно было быть много.

— Достаточно. — Центурион не пытался скрыть презрения в голосе. — Подожди здесь. Я слышал что-то около гимназии Ведия. Я возьму своих ребят и разведаю. Полчаса — если ты всё ещё будешь здесь, когда мы вернёмся, ты не уйдёшь.

Двенадцать человек ждали, скрючившись в темноте под стеной стадиона. Их должно было быть пятнадцать, но трое потеряли самообладание. Из ворот вспыхнул свет факелов. Характерные звуки марша солдат — скрежет кованых сапог, звон снаряжения и украшений — эхом разносились в ночной тишине. Отряд из десяти вспомогательных войск вышел, и центурион увёл их прочь.

Мужчины поднялись на ноги и подняли полные бурдюки. Они переглянулись, ожидая, кто же возьмёт на себя инициативу. Всех жрецов схватили или спрятали. В конце концов один из них направился к воротам, а остальные последовали за ним.

Круг смерти пах древесным дымом и сгоревшими телами. В тусклом свете он казался огромным, а песок простирался вдаль. В центре мерцали серебром костры; воздух вокруг них дрожал.

Первому мужчине потребовалась смелость, чтобы выйти на открытый песок. Остальные поспешили следом. Уже на несколько шагов они почувствовали жар на лицах. Они скинули с плеч бурдюки, нервно открыв их.

Сначала все столпились вокруг центрального костра, каждый пытался пролить жидкость, которая охладила бы пепел, скрывавший останки блаженного мученика Аппиана. Раздавались грубые, даже нехристианские слова. Трое или четверо неохотно перешли к двум другим кострам.

Горячий пепел зашипел, и от выплеснувшегося вина поднялся пар. Внезапно один из мужчин наклонился вперёд и, не обращая внимания на обгоревшие волосы на предплечье, схватил Аппиана за сморщенную левую руку. Другой схватил мученика за правую. Оба набросились друг на друга. Ни один не хотел отпускать. Завязалась борьба. Оба тянули. С ужасным треском тело Аппиана развалилось на части, словно пережаренный кусок мяса. Сбежались люди с других костров. Каждый хотел заполучить свою реликвию, и началась жестокая драка.

XIX

В личном кабинете проконсула было уютно и комфортно. Толстые стекла окон и пылающий жаровня не пропускали осенний воздух. Это была любимая комната Баллисты во дворце. Окна выходили на юг, на зубчатый гребень горной стены. На полу лежала прекрасная мозаика, ориентированная так, чтобы её было видно с подоконника. В нижнем регистре двое охотников отправились с собаками на охоту на зайцев. Над ними лев убил оленя, а пантера бросилась на кабана. В центре двое хорошо экипированных конных охотников были готовы расправиться с тигром. Ближе к вершине троих мужчин превосходили числом четыре диких зверя. Двое из зверей были ранены или убиты, но у одного из охотников была лишь доля секунды, чтобы выпустить стрелу и спасти своего товарища от хищного льва, который готов был броситься ему на спину.

Баллиста задумался, нет ли здесь какого-то сюжета или послания. Возможно, по мере продвижения по мозаике, от близкого к дальнему, всё становилось всё более угрожающим. Ты отправляешься в путь, который кажется безопасным, но оказывается другим. Мир полон опасностей. Он снова повернулся к трём письмам, разложенным на столе.

Юлии письмо доставил лично этим утром один из её бесчисленных кузенов, возвращавшийся в Италию. Баллиста перечитал его. Сначала было много новостей об Исангриме, его юморе и силе воли, и, прежде всего, о замечательных успехах в верховой езде. Затем немного о её беременности: она стала крупнее, чем была в первый раз, двигалась, словно выброшенный на берег кит. После домашних новостей пришли новости о положении дел в обществе. На востоке активно действовали Сасаниды. Набег появился перед Нисибисом на северо-востоке Месопотамии. Их всадники прошли на запад, к стенам Карр, прежде чем спуститься по Хабору к Цирцесию. Там, на поле битвы, они провели религиозные церемонии, прежде чем скрыться на юге. В глубокой пустыне другие налётчики захватили караваны, направлявшиеся в Пальмиру. В Антиохии Юлия разговаривала с Кледонием и его женой, своей дальней родственницей. Ни они, ни кто-либо другой пока не могли объяснить, почему Макриан Хромой хотел, чтобы Баллиста был назначен гонителем в Эфесе. Но влияние Comes Largitionum на императора постоянно росло. Как всегда, Юлия завершила письмо простой фразой о том, что любит его и скучает по нему.