«Корвус, ты мерзавец. Ты чуть нас от страха не довёл», — рассмеялась Баллиста. «Что ты, чёрт возьми, здесь делаешь?»

«Старый рыбак не выдержал ожидания. Ему нужно знать, что случилось с его семьёй. Мы бросили лодку на якоре чуть севернее. Доплыли до берега. Решили посмотреть, что происходит».

Баллиста повернулся к рыбаку: «Ваш сын увёл вашу жену и дочь в своё любимое укрытие».

«Я знаю, куда он мог отправиться. Слава богам, они живы. Неужели…»

Прежде чем он успел выразить свои страхи словами, Баллиста приказал ему идти. Когда он ушёл, Баллиста велел остальным взять по горящей головешке из костра и следовать за ним.

Оставшись один, Баллиста вышел из-за деревьев. Борани были внизу, примерно в тридцати шагах ниже него. Они стояли к нему спиной. Римляне, стоявшие напротив, увидели его первыми. Солдаты указали на них. Затем один или два борани оглянулись и увидели на скалах неземную фигуру. Затем всё больше и больше людей смотрели на обнажённого, почерневшего человека с факелом в одной руке и клинком в другой. Варвары разразились криками ужаса. Стена щитов начала колебаться. Баллиста взмахнул факелом, и с определённым интервалом из укрытия вышли Максимус, Корвус и солдат. Баллиста через плечо отдал команду: «Войскам – стой!»

Стена щитов борани пришла в смятение. Воины толкались и сталкивались. Никто не знал, куда идти. Баллиста крикнула поверх их голов римским вспомогательным войскам у кромки воды: «Вы готовы к войне?»

Раздался громовой рёв: «Готовы!»

Трижды повторив вопрос. После третьего ответа они ринулись вперёд. Баллиста повернулся и крикнул: «В атаку!» своим воображаемым войскам в деревьях. Крича во весь голос, он и трое других бросились вниз по скалам.

Больше всего на свете все воины боятся быть окружёнными. Борани дрогнули. Бросив оружие, щиты и всё, что могло помешать их бегству, они устремились вверх и вниз по пляжу. Битва закончилась. Оставалась лишь ночь самой дикой охоты из всех — охоты на людей.

XVIII

На крайнем северо-востоке Эфеса, у Корессианских ворот, напротив гимназии Ведия, или, как её часто называли, гимназии в районе Корессос, находился стадион. Он уже не был тем, что прежде. Древняя греческая беговая дорожка была переделана после прихода Рима. Её восточная часть была перестроена. Были возведены каменные стены и скамьи, очерчивающие круг – круг смерти.

Баллиста сидел в ложе, предназначенной для председательствующего магистрата и его свиты, но мыслями он был далеко, на пляже острова Пиджен месяц назад, вспоминая яростное ликование победы, почти сексуальное возбуждение от преодоления насилия, обостренное осознание того, что ты жив. Предстояло многое: собрать вспомогательные войска, организовать зачистку острова, вернуть часть людей на галеры – одну, чтобы перехватить Борани, пытающегося вплавь добраться до материка, другую, чтобы защитить деревню Фигела от любых варваров, которые прорвутся на другую сторону. Он устал, как собака, но даже бормотание, когда Калгак появился с кораблей и начал обрабатывать его раны, не испортило ему настроения.

Трубный звук вернул Баллисту к действительности. Он поерзал на месте. За исключением пары походов в туалет, он просидел там всё утро. Утро выдалось прекрасное. Баллиста ничего не имел против охоты на диких зверей, хотя ему и показалось ироничным, что греки и римляне насмехались над персами за мнимую изнеженность охоты в огороженных парках, знаменитых райских уголках, когда большинство жителей империи, приходя на охоту, сидели в полной безопасности, удобно устроившись на подушках, и наблюдали, как профессиональные охотники убивают животных в гораздо меньших вольерах. Тем не менее, определённое мастерство и отвага были очевидны.

День тоже будет прекрасным. Баллиста знала, что римляне утверждали, будто наблюдение за гладиаторами в смертельной схватке укрепляет моральные устои зрителей. Если рабы и изгои не дрогнули перед сталью, то насколько же больше можно ожидать от свободных людей, которых римские граждане призывали на бой? Учитывая, как развивалась империя, последнее уже не было столь маловероятным.

Баллисту беспокоило не утро и не день, а обеденные развлечения.

Снова раздался рев труб. Затем водный орган заиграл глубокую маршевую мелодию. Музыка закружилась по стадиону, словно воодушевляющий марш. Ворота распахнулись, и вошла религиозная процессия со статуей Артемиды Эфесской во главе. Это было 28 сентября, за четыре дня до октябрьских календ, шестой день месяца Таргелион по местному календарю — дня рождения Великой Артемиды. Флавий Дамиан, попросивший у Баллисты привилегии организовать эти церемонии, не мог придумать лучшего дня для публичного убийства атеистов самыми изобретательными способами.

Статуя Артемиды заняла своё место в ложе напротив Баллисты, в окружении других божеств, включая бывших и нынешних членов императорской семьи. Жрецы и эфебы, представители высшего сословия Эфеса, заняли свои места на трибунах. С тяжёлым грохотом и резким скрежетом дерева вкатили клетки с животными. Из одной из них раздался низкий, гортанный рёв, от которого у Баллисты встали дыбом волосы на затылке.

Музыка смолкла, и повисла выжидающая тишина. Все взгляды были устремлены на ворота. По правую руку от Баллисты стоял лучник-ассистент. Северянин огляделся, обратив взор на Флавия Дамиана. Писец Демоса с энтузиазмом подался вперёд, сидя на своём месте, с застывшим выражением лица. Баллиста задумался, всегда ли Флавий Дамиан был так горяч в своём поклонении традиционным богам, или же тому причиной была непримиримость христиан-атеистов; фанатизм ли порождал равный и противоположный фанатизм.

Музыка снова грянула, и на стадион вывели шеренгу из семи заключённых. Они были одеты в простые туники и босиком. На шее каждого висел плакат. На первом было написано: «Это Аппиан, христианин». Баллиста посмотрел на мужчину. Выпуклые глаза христианина метались туда-сюда. Он дрожал. Баллиста заметил, что Аппиан открывает и закрывает рот. То же самое делали и остальные. Баллисте потребовалось несколько мгновений, чтобы понять, скандируют ли они заклинание или поют. Их песня тонула в музыке.

Флавий Дамиан наклонился и сказал: «Я подумал, что лучше всего, чтобы их было только семь. Нам нужно достаточно для других праздников, а слишком много казней одновременно портят зрелище, притупляют чувства».

«Ммм», — Баллиста издал звук, который можно было принять за утвердительный.

Христиане приближались к гладиаторам. Теперь им предстояло пробежать шеренгой. Толстый кожаный кнут с узлами взмахнул и сильно ударил Аппиана по плечам. Он прорезал его тунику. Он пошатнулся вперёд. Следующий кнут ударил. Аппиан упал на колени. Следующий христианин бросился ему на помощь, но был сбит первым гладиатором. Аппиан с трудом поднялся на ноги. Третий гладиатор взмахнул кнутом. Гладиаторов было десять. К тому времени, как Аппиан добежал до конца, его туника висела клочьями. Спина превратилась в кровавое месиво. Баллиста с отвращением увидел, что последним христианином оказалась одна из рабынь-служительниц.

Христиан снова выгнали, за исключением одного – юноши с безумным взглядом, который кричал, что он христианин и хочет умереть. Его руки были связаны, цепь свисала с его пут. Он стоял, покачиваясь, в окружении гладиаторов по обе стороны от него. Он говорил, но его слова не были слышны. Скорее всего, он молился.

Одна из клеток открылась, и оттуда вышли четверо гладиаторов, схвативших дикого кабана. Зверь был в ярости, его шерсть вздыбилась, его острые клыки сверкали во все стороны. Конец цепи христианина был прикреплён к ошейнику кабана.

Когда гладиаторы отступили, кабан прыгнул. Клык задел одного из его мучителей, пробив ему бедро до кости. Когда хлынула кровь, и товарищи гладиатора оттащили его, молодой христианин поднял глаза к небесам и разразился хохотом. Толпа издала угрожающий рёв.

Вепрь, жаждущий немедленной мести, замер, вертя головой из стороны в сторону, его свиные глазки горели злобой. Он посмотрел на христианина. Юноша ответил ему взглядом, продолжая молиться. Их разделяла цепь шагов в десять.

Внезапно кабан повернулся и побежал. Цепь лопнула. Молодого человека сбило с ног. Кабан побежал, волоча юношу за собой, лицом вниз по песку. Толпа смеялась и кричала от восторга.

То ли новый шум, то ли тяжесть цепи заставили кабана остановиться. Он обернулся. Юноша упал на колени. Кабан бросился в атаку. Юношу отбросило назад. Кровь брызнула в воздух. Толпа одобрительно закричала. «Salvum lotum, salvum lotum!» — кричали они, традиционное римское приветствие в банях: «Хорошо помыт, хорошо помыт». Кабан стоял над изуродованным телом юноши.

Следующая казнь откровенно провалилась как развлечение. И снова привели одинокого христианина, ещё одного мирянина из культа. Его оставили не связанным. Ему противостоял лоснящийся чёрный боевой бык с великолепными, острыми как бритва рогами. Идея, должно быть, заключалась в том, что раскрепощённый христианин станет отличным комиком, что он будет бегать, и его обречённые скачки порадуют публику. Христианин не побежал. Бык не напал. Он стоял лицом к нему.

Через некоторое время пришлось отправить команду обученных тореадоров. Они кололи и подстрекали животное, водя его по арене, пытаясь разбудить его. Тореадоры были искусны. Они демонстрировали грацию танцоров пантомимы, но сейчас был неподходящий момент. Это было не то, что хотела видеть толпа. Раздался неприятный ропот, в воздух полетели несколько подушек и кусочки фруктов.

В конце концов, тореадор повёл зверя в атаку на христианина. Тот швырнул его, небрежно пронзил рогами и убежал. Христианин был ещё жив, стонал, совершая мелкие, мучительные движения. Быка загнали в загон. Слуги, одетые как божества подземного мира, потащили христианина к обычному месту казни, скрывшемуся из виду за трибунами. Толпа возмущенно закричала: «Нет, нет. Здесь и сейчас. Кровь на песке».

Публика умоляла Баллисту, как председательствующего судью, вмешаться. Сдерживая чувство жалости, Баллиста указал на необходимость немедленного нанесения смертельного удара. Толпа могла в любой момент разозлиться — всегда существовала вероятность, что разъярённая толпа взбунтуется, — да и какая разница бедняге, подумал он.

Христианина подняли на колени. Голову запрокинули назад. Гладиатор обнажил меч. Он сверкнул на солнце. Гладиатор выпрямился, прицелился и вонзил меч в открытое горло христианина. Удар оказался неловким. Клинок задел кость. Христианин закричал. Гладиатор поспешно выдернул меч и ударил снова. Христианин умер. Руки и грудь гладиатора были скользкими от крови. Зрители презрительно кричали, когда он шёл к воротам.

«Жаль, — сказал Флавий Дамиан, — но остальная часть зрелища вернет им хорошее настроение». Он ел куриную ножку. Вокруг люди уплетали свои пикники или еду, купленную у торговцев. У локтя Баллисты стояла тарелка с едой. Он отпил разбавленного вина. Аппетита у него не было.

Музыка стихла. Глубокий, кашляющий рёв из клеток подсказал Баллисте, что произойдёт дальше. Гнилостный запах зверя застрял у него в горле. Однажды он столкнулся со львом. Столкнулся с ним и убил его. Но он был вооружён крепким копьём. Его не просто жестоко избили. И у него не было времени думать о том, что должно было произойти, не было времени по-настоящему испугаться.

Христианин был третьим мирянином. Баллиста предположил, что Флавий Дамиан приберегает жрецов для финала. Христианина пришлось избить, чтобы вывести в круг. Гладиаторы ушли. Ворота закрылись. Христианин беспомощно вертелся из стороны в сторону.

Дверца клетки распахнулась. Лев вышел. Это был пожилой самец, огромный, но потрёпанный, слепой на один глаз, слегка хромой на переднюю лапу. Его огромные ноздри втянули воздух. Они учуяли запах крови. Единственный здоровый глаз устремился на христианина. На морде зверя словно промелькнуло что-то похожее на узнавание.

Без всяких предисловий лев рванулся вперёд. Христианин издал тонкий, отчаянный вопль. Три прыжка – и лев собрался с силами и прыгнул. Христианин бросился бежать. Было слишком поздно.

Лев всей своей массой повалил человека на землю. Его расставленные передние лапы с длинными когтями прижали христианина к земле. С кошачьей деликатностью лев разорвал мужчине горло.

Зверь поднял окровавленную морду и издал оглушительный рёв. Воистину, это был царь зверей. Толпа восторженно кричала, признавая его величие.

Когда льва поймали и убрали останки христианина, Флавий Дамиан заговорил: «Видите», — ему пришлось повысить голос, чтобы его услышали, — «теперь они снова счастливы. Дальше будет нечто особенное, нечто подобающее».

Баллиста почувствовал беспокойство, когда одну из служителей вывели вперёд. Она была довольно молода и, несмотря на перенесённые испытания, всё ещё привлекательна. Она выглядела растерянной. Туника висела на спине лохмотьями. Толпа свистела и выкрикивала непристойности.

Из последней клетки раздался рёв и бешеный топот копыт. Дверь распахнулась, и на арену выбежала обезумевшая тёлка. Она бегала кругами, бодаясь в воздухе.

Публика рассмеялась. Стрелок-ассистент справа от Баллисты застыл в неподвижной позе смирно. Флавий Дамиан наклонился к нему, чтобы обратиться к Баллисте: «Они понимают, в чём шутка: одна бешеная корова гоняется за другой».

Рабыня побежала к стене загона. Это движение привлекло внимание животного. Оно с грохотом понеслось за ней. Девушка отскочила в сторону. Несясь слишком быстро, зверь врезался в стену с силой, которая, казалось, потрясла весь стадион. Толпа взревела от восторга. Баллиста хотел отвести взгляд, но не смог.

Зверь застыл в оцепенении. Затем он покачал головой и бросился за ней. Девушка не бежала свободно. Баллиста видел следы от кнутов на её спине. Ему стало дурно.

Корова догнала девушку. Она опустила голову и боднула её. Она упала на спину, её разорванная туника задралась, обнажив бёдра. Что-то в спутанных мыслях животного заставило его броситься на другую сторону арены.