Подхватив меч, Баллиста направил Бледного Коня в обход раненого скакуна Сасанида, чтобы добраться до другого. Прежде чем он успел завершить манёвр, третий воин с востока бросился на него справа. Баллиста перехватил клинок, развернул запястье, чтобы отвести оружие перса в сторону, и ответил ударом снизу в лицо. Сасанид отшатнулся. Когда клинок Баллисты безвредно рассек воздух, он почувствовал жгучую боль в левом бицепсе.

Теперь он оказался между двумя сасанидами. Без щита, даже без плаща, чтобы прикрыть левый бок, Баллиста пытался парировать атаки обоих мечом. Он извивался и вертелся, словно затравленный медведь, когда собаки приблизились, сталь звенела о сталь, и летели искры. Удар справа, словно молот, поразил Баллисту в грудную клетку. Выпад перса сломал одно или два кольца кольчуги на его плаще, и зазубренные концы вонзились в плоть. Но доспехи не дали острию клинка проникнуть внутрь.

Несмотря на боль, Баллиста заставил себя выпрямиться и нанёс горизонтальный удар не в человека справа, а в голову его лошади. Он промахнулся, но лошадь отскочила в сторону. С трудом втянув воздух, Баллиста развернулся в седле, блокировал удар слева и ударил сапогом в живот сасанидского коня. Тот тоже поддался. Он выбил себе несколько секунд передышки.

Баллиста подняла взгляд. Идти было некуда. Перед Бледным Конём толпились четыре или пять лошадей, преграждая путь. Снова свирепые тёмные морды сомкнулись. Баллиста снова извивался и вертелся, словно загнанный в угол зверь. Но он становился всё медленнее. Левая рука пульсировала болью. Повреждённые рёбра причиняли ему боль при каждом движении. Дышать было невыносимо больно.

Когда казалось, что всё может закончиться только одним способом, появился Максимус. Ловкий удар, почти неуловимый для глаз, брызнул кровью, и воин слева от Баллисты свалился с седла. Не время для благодарностей, Максимус пришпорил его, и Баллиста сосредоточил всё внимание на оставшемся противнике.

Через некоторое время, словно по обоюдному согласию, Баллиста и его противник отступили на шаг-другой. Тяжело дыша, каждый ждал следующего шага другого. Грохот боя эхом отдавался от каменистых склонов, и пыль поднималась, словно мякина с гумна. Вокруг Баллисты и перса гремела жаркая битва, но их восприятие сузилось до пространства, немногим большего, чем досягаемость их мечей. Левая рука Баллисты онемела, почти бесполезная. Каждый вздох обжигал грудь. Он заметил ещё одного всадника в восточном одеянии, маячившего во мраке позади его противника. Баллиста узнал его.

«Анаму!»

В последний раз Баллиста видел его всего несколько дней назад, когда он временно служил римским офицером и защищал свой родной город Арета.

— Анаму, ты предатель!

Длинное, худое лицо человека из Арете повернулось к Баллисте. В широко расставленных глазах не отразилось удивления. «Это не моя вина», — крикнул мужчина по-гречески. «У них моя семья. Мне пришлось вести их к тебе».

Видя, что Баллиста отвлеклась, Сасанид рванулся вперёд. Инстинкт и память мышц позволили Баллисте отбить клинок в сторону.

Анаму запрокинул голову и громко крикнул по-персидски: «Каждый за себя! Бегите! Спасайтесь!» Он ударил коня. Тот собрался и помчался. Через плечо он снова крикнул Баллисте по-гречески: «Я не виноват!»

Сасанид, стоявший напротив Баллисты, снова отступил на четыре, пять шагов, затем натянул поводья, резко развернул коня и последовал за Анаму. Внезапно воздух наполнился высокими восточными криками. Стук копыт эхом разнёсся по Рогам Амона. Персы, как один, отчаянно пытались вырваться из боя и пришпорить коня, чтобы спастись. Бой был окончен.

Баллиста наблюдал, как сасанидская конница исчезает в ущелье. Его собственные люди уже были заняты: спрыгивали с коней, перерезали горло раненым восточным воинам, раздевали их, выискивая сокровища, которые, по слухам, они всегда везли с собой.

«Оставьте одного в живых!» — крикнул Баллиста. Но было слишком поздно.

Хаддудад и Турпио прибыли и спокойно объявили счёт мясника: двое солдат убиты, двое ранены, включая самого Турпио с ужасной раной на левом бедре. Баллиста поблагодарил их, и все трое с трудом спустились на землю.

Баллиста осмотрел Бледного Коня: ссадина на левом плече, небольшая царапина на правом боку, но в остальном мерин, казалось, не пострадал. Калгакус появился с водой и кусками чистой ткани. Он начал перевязывать руку Баллисты, ругаясь, пока его пациент то и дело пытался погладить коня.

Батшиба подбежала галопом. Баллиста совсем забыла о девушке. Она соскочила с коня, подбежала к Хаддудаду и обняла его за шею. Баллиста отвёл взгляд. Что-то блестящее на земле привлекло его внимание. Это был шлем, который он сбросил ранее. Он подошел и поднял его. Шлем был погнут. На него наступило копыто лошади. Гребень с изображением хищной птицы был погнут, деформирован, но его можно было починить.

я

Dux Ripae (осень 256 г. н. э. - весна 257 г. н. э.)

«Увы, земля выпьет темную кровь многих людей. Ибо настанет время, когда живые будут называть мертвых благословенными. Они скажут, что умереть – это хорошо, но смерть убежит от них. Что же до тебя, несчастная Сирия, я плачу по тебе».

- Оракула Сивиллина XIII, 115–119.

Баллиста хотел быть хорошим римлянином. Воден, Всеотец, знал, что он хочет. Но это было трудно. В такие времена это было почти невозможно. Как они могли выносить глупые правила и нелепые ритуалы, удушающие препятствия цивилизации? Если раненый, покрытый пылью девятнадцати дней почти беспрерывного путешествия, подъехал к императорскому дворцу в Антиохии, слегка пошатнулся, спешившись, и сказал, что у него есть новости только для ушей императора – новости о грозном враге-персе, – можно было бы подумать, что придворные без промедления проводили бы его к Августу.

«Я глубоко сожалею, ваш высочайший господин, но на священный консилиум императора Валериана Августа могут быть допущены только те, кто специально приглашен», — толстый евнух был непреклонен.

«Я Марк Клодий Баллиста, герцог Рипы, командующий берегами реки, вир Эгрегиус, рыцарь Рима. Я ехал без остановки от Евфрата и принёс императору новости о персидском враге Сасанидах». В голосе Баллисты слышались явные угрожающие нотки.

«Мне очень жаль, благородный герцог, но это невозможно». Евнух обливался потом, но, образно говоря, мужества у него было предостаточно. Он стоял на своём.

Баллиста почувствовал, как в нём нарастает гнев. Он глубоко вздохнул. «Тогда передай императору, что я снаружи и мне нужно поговорить с ним и его советниками».

Евнух широко развел руками в жесте отчаяния. «Боюсь, это выше моих сил. Только аб Адмисибус мог дать такое разрешение». Кольца — золото, аметисты, гранаты — сверкали на его пухлых пальцах.

«Тогда скажите аб-адъютанту, чтобы он передал Валериану сообщение».

На лице с массивным подбородком отразилось искреннее изумление — никому при дворе не придет в голову открыто называть императора одним из его имен. «О нет, аб адмистрибу здесь нет».

Баллиста оглядел двор. В воздухе висела густая кирпичная пыль. Откуда-то доносился стук молотка. У подножия ступеней стояли четверо силентариев, чьё звание красноречиво говорило об их назначении: никто не должен был нарушать священное спокойствие императорских совещаний. У больших дверей наверху лестницы их поддерживала дюжина преторианцев. У Баллисты не было ни малейшего шанса прорваться к императору. Он прислушивался к стучанию молотка. Хотя прошёл почти год с тех пор, как Баллиста посетил новый императорский дворец в Антиохии, он всё ещё был не достроен, и многое, должно быть, изменилось. Вряд ли ему удастся найти способ незаметно пробраться сквозь толпу строителей. Он знал, что усталость ослабляет его самообладание. Снова повернувшись к чиновнику, преграждавшему ему путь, евнух заговорил.

«Не все члены консилиума ещё здесь. Аб Адмистрибу ожидается с минуты на минуту, Доминус. Возможно, вы поговорите с ним». Улыбка евнуха была умиротворяющей; выражение его лица напоминало морду собаки, которая боится побоев и скалит зубы.

По кивку Баллисты евнух быстро повернулся и пошёл прочь.

Баллиста посмотрел на небеса, затем закрыл глаза, потому что усталость вызвала приступ тошноты. «Чёрт возьми», — сказал он на языке своей родной Германии.

Открыв глаза, Баллиста снова оглядел двор. Большая пыльная площадь была заполнена людьми со всей римской империи. Здесь были мужчины в римских тогах, греки в туниках и плащах, галлы и кельто-иберы в штанах. Другие группы явно прибыли из-за границы. Индейцы в тюрбанах, скифы в высоких остроконечных шляпах, африканцы в красочных одеждах. Куда бы ни направлялись императоры, дела империи следовали за ними в виде бесчисленных посольств. Посольства от общин внутри империи ждали выгод, как очевидных – освобождения от налогов или размещения войск, – так и более символических: почетных титулов или права расширить свой городской совет. А также были посольства издалека, от так называемых «дружественных царей», желавших помощи в борьбе с соседями или финансовых субсидий. Они всегда нуждались в финансовых субсидиях. Теперь империя была в упадке — нападения происходили по всем ее границам, восстания вспыхивали в одной провинции за другой — но те, кто находился достаточно близко, чтобы совершать набеги через границы, всегда получали субсидии.

«Прошу прощения», — Баллиста был совершенно измотан. Он не заметил, как подошёл мужчина.

«Я слышал, ты говоришь на нашем языке». Мужчина улыбался улыбкой человека, думающего, что встретил представителя своей расы вдали от дома. Его акцент указывал на одно из южногерманских племён, обитавших у Дуная или Чёрного моря. Это насторожило Баллисту.

«Я Видерик, сын Фритигерна, короля боранов. Я посол моего отца к римлянам».

Наступила тишина. Баллиста выпрямился во весь свой немалый рост.

«Я — Дернхельм, сын Исангрима, вождя англов. Римляне знают меня как Марка Клодия Баллисту».

Выражение лица Видерика резко изменилось. Его рука автоматически потянулась к бедру, где должна была лежать рукоять меча. Меча там не было. Как и меч Баллисты, как и всё остальное оружие, его забрали преторианцы у главных ворот.

Двое других борани подошли и встали по бокам Видерика. Трое воинов сердито посмотрели друг на друга. Они были очень похожи друг на друга: крупные, сильные мужчины с длинными светлыми волосами до плеч и множеством золотых колец на руках.

«Ты ублюдок», — выплюнул Видерик. Баллиста стоял на месте. «Ты ёбаный ублюдок».

Баллиста посмотрел на троих разгневанных мужчин. Он отправил своих людей, телохранителя Максимуса и остальных, в казармы. Он был один. Впрочем, поводов для беспокойства было немного. Преторианцы не стали поощрять тех, кто ждал императора, к драке между собой.

«В прошлом году в Эгейском море было два баркаса воинов-боранийцев, и ты оставил только около дюжины, чтобы продать в рабство». Лицо Видерика было очень бледным.

«На войне люди гибнут. Такое случается», — Баллиста постарался говорить нейтральным тоном.

«Вы их застрелили, когда они не смогли сопротивляться».

«Они не сдадутся».

Видерик шагнул вперёд. Один из боранов схватил его за руку, чтобы удержать. Видерик бросил на Баллисту взгляд, полный презрения. «Вот почему мы, боране, здесь, чтобы собрать дань с римлян. Пока ты…» На мгновение он потерял дар речи. Затем он рассмеялся, хрипло фыркая. «Пока ты ждёшь, как раб, приказов. Может быть, твой римский господин примет тебя, когда передаст нам своё золото».

«Я живу надеждой», — ответил Баллиста.

«Однажды мы снова встретимся там, где не будет римских стражников, способных защитить тебя. Между нами кровная вражда».

«Как я уже сказал, я всегда живу надеждой». Баллиста повернулся к ним спиной и пошёл к центру большого двора. Куда бы ты ни пошёл, старые враги найдут тебя.

Глубокий металлический гул раздался из внутренних ворот. Баллиста обернулся. Вокруг него все разговоры затихли, поскольку почти все обернулись и уставились на ворота. Высоко на втором этаже находилась позолоченная статуя обнажённого мужчины. В правой руке статуя держала высокий кол. На вершине кола висели девять больших золотых сфер; ещё три покоились внизу. Несмотря на усталость, Баллиста обнаружил, что механические водяные часы привлекли его внимание. Очевидно, одна из сфер опускалась в начале каждого из двенадцати часов дневного света. Это был третий час. Традиционно в это время заканчивалось salutatio, время приёма посетителей, и начинались заседания суда. Самодержавная власть императоров давно стерла подобные различия.

Когда эхо затихло, вернулся тихий гул разговоров. Водяные часы были новыми. Годом ранее их здесь не было. Инженер в Баллисте мысленно отметил, как они работают. Он отвёл взгляд, осматривая двор. Мощные, словно крепостные стены, с вмонтированными в них коринфскими колоннами затмевали толпу. Борани стояли у внутренних ворот, всё ещё разинув рты. Баллиста двинулась к внешним воротам.

Небольшая группа крестьян, худых мужчин в залатанных туниках, отошла в сторону, когда Баллиста сел на землю. Крупный северянин устроился в ожидании. Уперев локти в колени, обхватив голову руками, он закрыл глаза. Солнце грело ему спину. Крестьяне тихо заговорили на языке, которого Баллиста не знал. Он подумал, что это сирийский.

Его мысли блуждали. Он снова видел, как пламя охватывает город, как сильный южный ветер вырывает длинные огненные полосы в ночное небо, как вылетают искры, когда крыша обрушивается. Он снова видел, как гибнет город Арета. Город, который ему было поручено защищать.

Мысли Баллисты неумолимо вернулись к кошмарному бегству из Ареты. Адская, безжалостная погоня по пустыне. Его меч, вонзающийся в кишки Тита. Солдат, испускающий дух. Жестокая битва у Рогов Амона. Затем два дня пути по горам. Сгорбившись в седле, он ощущал острый, грызущий голод, вытесняющий все остальные мысли. Их ошеломляющее путешествие от одного солоноватого водопоя к другому.

Мысли Баллисты двинулись дальше. Наконец-то вниз с гор. Первая деревня, захваченная римлянами. Чистая вода, еда, купальня, известие о том, что император Валериан разместил свой двор в Антиохии. Затем – по широкой римской дороге в караванный город Пальмиру. И там он оставил Батшибу. Оставил её и Хаддудада. Для них троих это было поспешное, напряжённое расставание, оставившее много недосказанного. Времени сказать что-либо было мало, а у Баллисты не хватало слов. Он сам не знал, что хочет сказать.