Солдата слева от Деметрия звали Тит. Он почти год служил в конной гвардии Баллисты, Equites Singulares. Баллиста знал его как спокойного, компетентного человека. Без предисловий он вынул осколок из шлема. Разжал кулак. В нём тета. Тит закрыл глаза. Затем, с трудом сглотнув, открыл их, беря себя в руки.

Вздох, словно лёгкий ветерок, шелестящий по полю спелой кукурузы, пробежал по кругу. Стараясь не выдать облегчения, остальные растворились в ночи. Тит остался стоять с Баллистой, Максимом и Калгаком.

Тит криво улыбнулся. «Долгий день закончен. Можно разоружиться». Он снял шлем и бросил его, поднял перевязь через голову, расстегнул ремень с мечом и тоже отпустил его. Его пальцы запутались в шнуровке наплечников. Не говоря ни слова, Максимус и Калгак подошли и помогли ему, сняв тяжёлую, волочащуюся кольчугу.

Безоружный, Тит постоял мгновение, затем наклонился и вытащил меч из ножен. Он проверил остроту лезвия и острия большим пальцем.

«Это не обязательно так», — сказал Баллиста.

Тит горько рассмеялся. «Мачеха, которую я выбрал. Если я убегу, то умру от жажды. Если я спрячусь, рептилии найдут меня, а я видел, что они делают со своими пленниками, — я бы предпочёл умереть, не пострадав. Лучше уж по-римски».

Баллиста кивнула.

«Ты мне поможешь?»

Баллиста снова кивнула. «Здесь?»

Титус покачал головой: «Мы можем пойти пешком?»

Двое мужчин вышли из круга света. Через некоторое время Титус остановился. Он взял бурдюк с вином, предложенный Баллистой, и сел. Он сделал большой глоток и вернул напиток Баллисте, когда тот сел рядом. В лагере фонари один за другим погасли.

«Фортуна, Тихе, — шлюха», — сказал Тит. Он сделал ещё один глоток. «Я думал, что умру, когда падет город. Потом подумал, что сбегу. Чертова шлюха».

Баллиста ничего не сказала.

«У меня в городе была женщина. Теперь она либо мертва, либо стала рабыней». Титус отстегнул кошелёк от пояса. Он передал его Баллисте. «Как обычно — раздели между ребятами».

Они сидели молча и пили, пока вино не кончилось. Титус посмотрел на звёзды. «Чёрт, давай покончим с этим».

Тит встал и передал меч. Он задрал тунику, обнажив живот и грудь. Баллиста стояла прямо перед ним. Тит положил руки Баллисте на плечи. Держа рукоять меча в правой руке, Баллиста положил клинок плашмя на левую ладонь. Он осторожно поднял остриё, чтобы коснуться кожи чуть ниже грудной клетки Тита, затем провёл левой рукой за спину солдата.

Баллиста не отводил взгляда от его глаз. В ноздрях Баллисты стоял сильный запах пота. Их хриплое дыхание сливалось в одно.

Пальцы Титуса впились в плечи Баллисты. Едва заметный кивок, и Титус попытался шагнуть вперёд. Притянув солдата к себе левой рукой, Баллиста надавил всем весом на удар меча правой. Чуть мельче сопротивление, и меч с тошнотворной лёгкостью вонзился Титусу в живот. Титус задохнулся от боли, его руки автоматически схватили клинок. Баллиста почувствовал горячий прилив крови, почувствовав её железный привкус. Секундой позже послышался запах мочи и кала, когда Титус опорожнился.

«Юдж, молодец», — простонал Титус по-гречески. «Допивай!»

Баллиста повернул клинок, выдернул его и снова нанёс удар. Голова Титуса откинулась назад, тело содрогнулось. Глаза его остекленели. Ноги подкосились, движения замерли, и он начал сползать по передней части Баллисты. Отпустив меч, Баллиста двумя руками опустил Титуса на землю.

Опустившись на колени, Баллиста выдернул меч из тела. Вместе с клинком выскользнули клубки внутренностей. Блестящие, отвратительно белые, они выглядели и пахли как неприготовленная требуха. Баллиста выронил оружие. Окровавленными руками он закрыл глаза мертвеца.

«Пусть земля будет тебе легка».

Баллиста стоял. Он был весь в крови убитого им человека. Максимус вывел из темноты ещё нескольких человек. Они несли саперные лопатки. Они начали рыть могилу. Калгак обнял Баллисту и повёл его прочь, тихо успокаивая, как делал это в детстве.

Четыре часа спустя луна взошла, и они двинулись в путь. Баллиста удивился, что после того, как Калгакус раздел и обмыл его, тот спал крепким, безмятежным сном. В новой одежде, в начищенных до блеска доспехах он снова был на Бледном Коне, ведя поредевший отряд на запад.

Одна за другой звёзды гасли. Когда солнце снова взошло, впереди, вдали, всё ещё синели горы. А позади виднелась пыль, оставленная их охотниками. Теперь гораздо ближе. Не дальше, чем в двух милях.

«Последний заезд». Произнеся эти слова, Баллиста понял, что они обоюдоострые. Он подумал и быстро помолился Одину, верховному богу своей родины. Всеотец, Верховный, Ослепляющий Смерть, не позволь моим неосторожным словам отразиться на мне и моих близких, вытащи нас отсюда. Он снова громко крикнул: «Последний заезд».

Во главе колонны Баллиста шёл ровным галопом. В отличие от вчерашнего дня, не было времени спешиться, не было времени идти шагом и дать лошадям отдышаться. Когда солнце поднялось в небо, они неумолимо двинулись на запад.

Вскоре лошади почувствовали усталость: ноздри раздулись, рты открылись, струйки слюны покрывали бёдра всадников. Всё утро они ехали, горы приближались. Должно быть, какой-то бог простер над ними свои руки. Тропа была неровной, каменистой и изрытой, но не было слышно криков тревоги; ни одно животное не остановилось, захромав, и не упало в вихре пыли и камней. И вот, почти незаметно, они появились там. Тропа начала подниматься, камни по её сторонам становились всё больше, превращаясь в валуны. Они были у подножия гор.

Прежде чем тропа повернула и начала постепенно подниматься по склонам, прежде чем обзор был полностью перекрыт, Баллиста остановил коня и оглянулся. Примерно в миле позади, чёрной линией, тянулись Сасаниды. Время от времени солнечный свет отражался отвесно на шлемах или доспехах. Они были, конечно же, в тысяче трёхстах шагах. Баллиста видел, что это кавалерия, а не пехота. Он уже знал это. По его прикидкам, их было около пятидесяти, а то и больше. В них было что-то странное, но времени останавливаться и изучать их поглубже не было. Он уговаривал Бледного Коня идти дальше.

Им пришлось замедлить шаг по мере подъёма. Лошади работали из последних сил. Однако они не успели подняться в горную страну, как Хаддудад произнес: «Рога Амона».

Они повернули налево, в ущелье. Тропа здесь была узкой, шириной не более двадцати шагов. Она тянулась примерно на двести шагов между скалами, давшими этому месту название. Скала слева была отвесной. Справа поднималась пологее; по склону, покрытому осыпью, можно было подняться, вести лошадь наверх и, вероятно, спуститься верхом.

«В дальнем конце, там, где она поворачивает направо, тропа скроется из виду, уйдя за холм», — сказал Хаддудад. «Расставьте лучников справа, держите дальний конец. Это хорошее место для стрельбы, если нас не слишком много».

Пока они поднимались по ущелью, Баллиста погрузился в себя, планируя и выстраивая свои позиции. Примерно в пятидесяти шагах от конца он остановился и отдал приказы. «Я возьму Максимуса, Калгака и девушку с собой на холм. Она стреляет из лука не хуже мужчины. Греческий юноша может придержать наших лошадей, а вы, — он указал на одного из двух оставшихся гражданских сотрудников своего штаба, а не на североафриканского писца, — придёте передать мои приказы». Он помолчал. Он посмотрел на Хаддудада и Турпио. «Вас осталось двое и пятеро на тропе. Подождите за углом, вне поля зрения, пока не получите мою команду, а затем бросьтесь на рептилий. Те из нас, кто наверху, спустятся по склону и атакуют их с фланга».

Хаддудад кивнул. Турпио сардонически улыбнулся. Остальные, измученные, с запавшими глазами, просто смотрели.

Баллиста расстегнул чёрный плащ, который он носил, чтобы защитить доспехи от солнца. Он бросил его на землю. Тот приземлился, подняв облако пыли, посреди тропы. Затем он отвязал от пояса бедняги Титуса кошелёк. Открыл его. Там было много монет. Солдатские сбережения. Он рассыпал их по земле прямо под плащом. Спохватившись, он снял шлем – тот самый, с гербом в виде хищной птицы – и бросил его тоже.

Хаддудад усмехнулся. «Хитрый, как змея», — сказал он.

«Среди вашего народа это, вероятно, комплимент», — ответил Баллиста.

«Не всегда», — сказал араб.

Баллиста повысил голос, чтобы охватить всех: «Вы готовы к войне?»

'Готовый!'

Три раза прозвучал зов и ответ, но это был усталый, тонкий звук, почти терявшийся среди холмов.

Турпио подвёл коня к Баллисте. Тихо он продекламировал стихотворение на греческом: «Не плачьте над счастливыми мёртвыми, но плачьте о тех, кто боится смерти».

Баллиста улыбнулся и жестом пригласил всех занять свои позиции.

«Мы сделаем то, что приказано, и будем готовы к любому приказу».

Баллиста лежал, вытянувшись во весь рост, на вершине холма, накинув на плечи старое серо-коричневое одеяло. Он втер горсти серовато-коричневого песка в волосы и лицо. Двадцать стрел, воткнутых остриями в землю у его головы, напоминали пучок пустынной травы или верблюжью колючку. Те, кто был с ним, отдыхали за выступом холма.

Длительное созерцание чего-либо при ярком солнечном свете начинало оказывать наркотическое действие. Сцена словно менялась и колебллась, неодушевлённые предметы приходили в движение. Баллиста дважды напрягался, думая, что момент настал, но потом понял, что зрение его обмануло. Было уже далеко за полдень. Они успели вовремя. Сасаниды, должно быть, остановились на отдых у подножия холмов, уверенные, что добыча не ускользнёт.

Баллиста моргнул, смахивая пот с глаз, и слегка поерзал в углублении, которое его тело образовало в каменистой земле. Он очень сомневался, что это сработает. Десять сражающихся мужчин и девушка против как минимум пятидесяти. Как ни странно, он не чувствовал особого страха. Он подумал о жене и сыне и ощутил невыносимую печаль от того, что больше их не увидит. Он представил, как они гадают, что с ним случилось, как больно не знать.

Наконец, движение. Сасанидская конница вошла в ущелье, и сердце Баллисты дрогнуло. Он увидел странность их колонны: каждый Сасанид вёл двух запасных лошадей. Вот почему им удалось так быстро сократить дистанцию. Шестьдесят лошадей, но всего двадцать всадников. Разница была не меньше двух к одному. И, если Всеотец позволит, он мог бы её улучшить.

Передовой сасанид указал куда-то, крикнул что-то через плечо и побежал вперёд. Он добрался до вещей, лежащих на тропе, и спешился. С трудом удерживая поводья трёх своих лошадей, он присел и поднял их.

Баллиста свирепо ухмыльнулся. Остальные не остановились. Вместо этого они подбежали и сгрудились позади пешего. «Глупцы, — подумал Баллиста, — вы заслуживаете смерти».

Сбросив одеяло, Баллиста схватил лук и поднялся на ноги. Взяв стрелу и наложив тетиву, он услышал, как остальные карабкаются на гребень горы. Он натянул составной лук, чувствуя, как тетива впивается в пальцы, а натяжение в дереве, костях и сухожилиях нарастает. Сасаниды, поглощенные своими открытиями, не заметили его. Он выбрал человека, которого принял за своего предводителя. Целясь выше ярко-красных штанов и ниже желтой шапки в черно-белую полосатую тунику, он выстрелил. Через несколько секунд всадник упал с коня. Баллиста услышал крики удивления и страха. Он услышал, как его спутники натянули луки. Следующую стрелу он автоматически заложил в толпу всадников, целясь низко, надеясь, что если не попадет во всадника, то попадет в лошадь. Не глядя, куда попадут стрелы, он быстро выпустил в толпу еще четыре или пять раз подряд.

На дне ущелья царила неразбериха: тела людей и животных метались, вырвавшиеся лошади рвались вперёд, врезаясь в тех, кто ещё был под контролем. Баллиста метнул прицел в нетронутый тыл колонны. Первый выстрел промахнулся. Второй попал в бок лошади всадника. Зверь встал на дыбы, отбросив воина на землю. Две другие лошади, которых он вёл, понесли.

«Хаддудад, Турпио, живо! Деметрий, подгоняй лошадей!» — крикнул Баллиста через плечо. Он выпустил ещё несколько стрел, а хруст и грохот камней позади него становились громче. Когда появился греческий юноша со своим конём, Баллиста бросил лук и вскочил в седло. Руководя бёдрами, он поставил Бледного Коня на склон. Сверху склон казался гораздо круче, чем снизу: неровная поверхность из больших плит цвета охры, серого и коричневого, с пятнами коварных осыпей.

Баллиста откинулся на задние рога седла, отбросив поводья, и позволил Бледному Коню найти дорогу. Он слышал, как остальные следуют за ним. Внизу и справа он увидел семерых римских всадников во главе с Хаддудадом и Турпио, с грохотом въезжающих в ущелье.

Когда Баллиста выхватил меч, Бледный Конь споткнулся. Длинная кавалерийская спата чуть не выскользнула из рук Баллисты. Автоматически выругавшись, он поднял её и накинул на запястье кожаный ремень, привязанный к рукояти. Всадники Хаддудада врезались в голову сасанидской колонны. Они сбили или сразили трёх или четырёх воинов с востока, но теснота и численное превосходство заставили их остановиться. Повсюду валялись беззащитные персидские кони. Клубы пыли поднимались над изрытой шрамами скалой напротив.

Хотя Сасаниды были застигнуты врасплох и лишились лидера, они были опытными воинами. Они не были готовы бежать. Римский воин с Хаддудадом упал с седла. Стрела просвистела мимо Баллисты. Другая упала перед ним, лопнув и отрикошетив. Всё висело на волоске.

Когда Баллиста приблизился ко дну, ближайшие двое Сасанидов засунули луки обратно в чехлы и вытащили мечи. Они замерли. Баллиста двигался быстро. Он хотел этим воспользоваться. В последний момент он вильнул Бледным Конем на воина справа от себя. Храбрый маленький мерин не дрогнул и врезался плечом к плечу в персидского коня. Удар бросил Баллисту вперед в седле. Но вражеский конь был фактически отброшен назад, его всадник вцепился в гриву, чтобы удержаться в седле. Восстановив равновесие в мгновение ока, Баллиста обрушил свой меч на шею Бледного Коня в яростном нисходящем ударе. Сасаниды были легкой кавалерией; немногие из них носили доспехи. Клинок глубоко вонзился в плечо всадника.