Повернувшись направо, чтобы посмотреть вниз по склону, Баллиста увидел людей. Над их покачивающимися головами, сразу за тем местом, где Эмболос, казалось бы, заканчивается, но на самом деле резко поворачивает направо, находилась библиотека Цельса. Он и остальные спустились к ней и остановились на площади перед ней.

Библиотека была не просто памятником Тиберию Юлию Цельсу Полемеану, благотворителю Эфеса, магнату близлежащих Сард и консулу далёкого Рима, но и местом его последнего упокоения. Его сын, Акила, распорядился спроектировать её так, чтобы Цельс мог быть похоронен где-то под ней.

Баллиста никогда раньше не изучал его по-настоящему. Теперь, между вчерашним тревожным занятием и тем, которое ему вскоре предстояло выполнить, он остановился и осмотрел библиотеку-гробницу. По обе стороны ступеней стояли статуи Цельса верхом. На одной он был одет как гречанка, на другой – как римлянин. На каждом уровне двухэтажного фасада стояло по четыре стоящих статуи. Баллиста подошел ближе и прочитал надписи на нижних. София, Арета, Эннойя и Эпистема – женские олицетворения мудрости, добродетели, здравого смысла и знания – все качества, наиболее подходящие для представителя греческой элиты. Запрокинув голову, Баллиста посмотрел на верхний этаж. Там были еще три версии Цельса: в одежде римского полководца, римского магистрата и греческого городского сановника. Последней статуей был послушный сын Акила, также в облике старшего римского военачальника.

Странно, подумал Баллиста, как эти богатые греки, процветавшие под властью римлян, цеплялись за свою греческость. Даже такие, как Цельс, вошедший в самое сердце империи, командующий римскими армиями, занимавший высшие римские должности и считавшийся другом императоров, хотели, чтобы их помнили не только как римлянина, но и как грека. Если толковать это в определённом ключе, то фасад словно говорил о том, что весь успех Цельса в римском мире был обусловлен его обладанием ярко выраженными греческими чертами. Баллиста улыбнулся, подумав, как все они, и греки, и римляне, хотели заставить его забыть о своих северных корнях – за исключением, конечно, тех случаев, когда они хотели презирать его за них.

Под прямым углом к библиотеке располагались южные ворота агоры, их камни отливали розовым на солнце. Баллиста снова прочитал выразительные надписи. Они с гордостью хвастались тем, что агору построили два вольноотпущенника из императорской семьи первого римского императора Августа. Их звали Мазеус и Митридат. Баллиста задавался вопросом, как бы местные греческие вельможи отреагировали на её строительство. Вот он, новый порядок в камне. Прямо в сердце древнегреческого города стоял памятник, посвящённый славе дома римского самодержца, оплаченный двумя бывшими рабами, чьи имена сами выдавали их восточное происхождение. Быть греком под властью Рима, казалось, всегда подразумевало множество необходимых компромиссов.

Баллисту осенила мысль. Он обернулся. Там, на другой стороне площади, стоял грандиозный памятник в честь победы римлян над Парфией, восточной державой, предшествовавшей персам Сасанидов. Парфяне были изображены в подобающем варварском облике, а римские воины – скорее в виде греков. Возможно, если вы греки, всегда найдётся способ почувствовать себя лучше.

Баллиста вошла в ворота. Они следовали за солнцем по агоре, прогуливаясь в прохладе тенистых портиков. Казалось, всё, что только можно вообразить, можно было купить за твёрдую валюту. Помимо обычных продуктов, масла и вина, как необходимых, так и изысканных, Эфесская агора, похоже, специализировалась на продаже красочных одежд, привезённых из Иераполя и Лаодикии, а также благовоний и серебряных изделий местного производства.

Проходя мимо ряда лавок, у каждой из которых сидел на табурете серебряных дел мастер, усердно выстукивая сувениры, посвящённые Великой Артемиде Эфесской, Баллисте показалось, что он узнал ещё одного покупателя. Мужчина – судя по одежде, местная знаменитость – взглянул на Баллисту и поспешил по диагонали через агору. Через мгновение он скрылся из виду за конной статуей императора Клавдия, стоявшей посреди площади.

Это было странное поведение. Почему этот человек убежал? Маловероятно, что этот человек был христианином. Рвение писца Демоса, Флавия Дамиана, не позволило бы видному гражданину, принадлежавшему к культу, свободно разгуливать по агоре. Флавий Дамиан — вот человек с костром для преследования. Затем Баллиста смутно вспомнил что-то. Что же сказал Флавий Дамиан в суде? Императоры требовали самых суровых мер; окружающие настаивали на том же. Окружающие? Кого это могло означать, как не Макриана, «Comes Sacrarum Largitionum et Praefectus Annonae»? Макриан, должно быть, переписывался с Флавием Дамианом. Почему? Баллиста публично оскорбил Макриана. Он ударил одного из его сыновей. Затем сыновья трижды пытались его убить. Макриан был могущественным человеком, которого по любым причинам следовало считать врагом. Зачем он вообще настаивал на отправке Баллисты в Эфес? И теперь, похоже, Макриан переписывался с самым важным магистратом Эфеса. Какую глубокую и зловещую игру затеял Макриан Хромой? Баллиста снова почувствовал себя ординарием в игре в латрункулы — подхваченным и брошенным невидимой рукой.

В северо-восточном углу агоры, за временными деревянными загонами для скота, находились постоянные каменные клетки для инструментов с голосами. Наслаждение Баллистой, которое вызывали яркие краски и суета рынков, всегда омрачалось этим местом, но что-то всегда заставляло его идти туда, всегда заставляло делать то, что он собирался сделать.

Мужчины с широкими лицами и свирепыми глазами слонялись вокруг. Они наблюдали за приближением Баллисты и его спутников. Один из мужчин шагнул вперёд.

«Добрый день, Кириос», — сказал он по-гречески с сильным акцентом. «Кого ты ищешь — девочку или мальчика?»

Баллиста посмотрел на него, и отвращение подступило к горлу. За спиной он ощутил страх Деметрия и враждебность Максимуса.

Поняв, что он на ложном пути, работорговец елейно улыбнулся. «Может быть, служанка для вашей жены? Очень чистоплотная, очень надёжная? Или ещё один образованный греческий мальчик, который будет вести ваши книги? Ещё одна пара сильных рук, чтобы охранять ваши сокровища?»

«Я пойму, чего хочу, если увижу это», — сказал Баллиста.

«Конечно, конечно». Работорговец заискивающе улыбнулся. «Всегда большая честь служить кириосу разборчивости, человеку, который знает своё дело. Не стесняйтесь осматривать товар».

Баллиста прошёл мимо него и оглядел сгрудившихся, угнетённых людей. Затем, повысив голос, он крикнул на своём родном языке: «Здесь есть англы?»

Лица, искаженные страданием, смотрели на него с полным непониманием. Баллиста почувствовал волну облегчения и повернулся, чтобы уйти. Корвус целеустремленно шёл к нему. За эйренархом Эфеса следовали двое крепких стражников с дубинками. Между ними стоял тощий старик в лохмотьях. «Ну, ещё один христианин, мать его», – подумал Баллиста. Они сами навлекли на себя беду, но до вчерашнего дня он не осознавал, насколько отвратительно выступать в роли преследователя.

«Викарий, нам нужно поговорить с тобой наедине». Корвус повёл их в центр агоры. Немногочисленные прохожие обходили Дозор стороной. Корвус остановился под конной статуей Клавдия. Отлитый в бронзе, император был совсем не похож на пускающего слюни, дёргающегося простака, описанного Светонием.

«Это Аратос», — Корвус указал на человека в лохмотьях. «Он рыбак из другого города. Его хижина на острове Пиджеон. Она находится в заливе недалеко к югу отсюда». Эйренарх повернулся к рыбаку. «Расскажи викарию, что ты видел».

Баллиста поняла, что рыбак вот-вот расплачется. «Я был на лодке прошлой ночью – хороший улов, много…» Корвус без всякого нетерпения жестом велел ему перейти к делу. «Извини, Кириос. Я подводил лодку к рассвету. Я знал, что что-то не так. Моя жена…» Он сделал паузу, борясь со слезами. «Моя жена всегда ждет у воды. Она волнуется. Мы живем одни на острове. Ее там не было. Я вовремя их увидел. Снова вышел в море. Варвары. Куча этих чертовых северных варваров. Моя жена, мои дети…» Теперь он плакал.

Баллиста мягко положил руку на плечо мужчины. «Сколько лодок?»

Рыбак взял себя в руки. «Всего одна — большая баркасная лодка, около пятидесяти гребных скамеек».

«Кто-нибудь еще знает, что они там?»

Мужчина вытер нос рукавом туники. «Их лодка почти скрылась из виду под деревьями. Мы держимся особняком. Не думаю». Рыбак опустился на колени и обхватил ноги Баллисты в классической позе просителя. «Кириос, моя жена, мои дети…»

«Мы поможем». Высвободившись, Баллиста жестом велел Корвусу отойти вместе с ним на безопасное расстояние. «Он надёжный?» Корвус пожал плечами. «Ты местный», — продолжил Баллиста. «Что думаешь?»

«Я раньше с ним не разговаривал. Думаю, он говорит правду».

Баллиста на мгновение задумался. «Есть ли в гавани военные корабли?»

'Нет.'

«Сколько войск в Эфесе?»

«Всего лишь отряд из примерно сотни вспомогательных копейщиков и пятидесяти лучников».

«Сколько дозорных у вас под началом?»

'Пятьдесят.'

«Это должно произойти сегодня ночью. Если они ещё там. У нас мало времени. Нам нужен план». Фонарь на верхушке мачты мягко покачивался на фоне ночного неба. Баллиста наблюдал за ним, лежа рядом с Максимусом на дне маленькой рыбацкой лодки. Оба были совершенно голыми, но стояла тёплая августовская ночь, и они догадались взять с собой одеяла. Если не считать сильного запаха рыбы, Баллиста чувствовал себя вполне комфортно.

Над ними Корвус, старый рыбак и солдат-помощник, все в лохмотьях, работали на лодке. Чтобы создать впечатление обыденности, они тихо переговаривались по-гречески, ловя рыбу. Маленькая лодка направилась на юг, в залив, к острову Пиджеон. Корвус сел на скамейку рядом с головой Баллисты. «Уже недалеко, — сказал он, — примерно полчаса пути».

Старый рыбак набросал карту острова Пиджен. Он имел форму овала, с двумя крошечными бухтами к югу. Все его берега были скалистыми, кроме восточного, где тянулась узкая полоска песка. Варвары вытащили своё судно на самый южный конец песчаного берега, подтянув его на несколько ярдов к границе леса. Внимательное наблюдение с рыбацкой лодки выявило большой костер на самой высокой точке острова и ещё один поменьше на полпути вверх по склону от баркаса.

План был прост. Баллиста и Максимус должны были доплыть до берега с короткими мечами и горючим в водонепроницаемых рюкзаках, закреплённых за спинами, убить часовых и поджечь баркас. Когда он полностью разгорится, они доплывут до безопасного южного мыса залива. Материк здесь находился всего в паре сотен шагов к югу. Если повезёт, варвары, бросившись тушить пожар, не успеют заметить две большие торговые галеры, набитые ста пятьюдесятью солдатами, приближающиеся к берегу. Галеры представляли собой серьёзную проблему. С севера поблизости не было ни одного мыса, за которым можно было бы укрыться. Теперь они лежали без огней на борту примерно в миле от берега, в открытой воде. Чтобы уменьшить вероятность того, что варвар их заметит, Баллиста распорядился, чтобы ещё полдюжины рыбацких лодок с яркими фонарями забрасывали свои сети между галерами и островом.

Всё зависело от того, что варвары ничего не подозревали. У местных пиратов наверняка были связи на берегу, которые могли предупредить их о готовящемся нападении. Вряд ли кто-то в Эфесе захотел бы помогать варварам, хотя, на всякий случай, дозорные Корвуса с полудня пресекали попытки любого несанкционированного выхода из города по суше или по морю.

Корвус яростно доказывал, что Баллисте безумно плыть к берегу – пусть это сделают пара помощников. Перебив его, Баллиста указал, что, возможно, потребуется усыпить бдительность варварских часовых, а никто из солдат не говорил на языке Германии. Но теперь, лёжа в лодке, он понял истинную причину, по которой решил сам отправиться в путь: волнение, которое на время отвлечёт его от мыслей о неприятной задаче преследователя.

Словно прочитав его мысли, Корвус заговорил: «Великая Артемида, это лучше, чем слоняться без дела по приказу Флавия Дамиана».

«Он тебе не нравится?» — слова Баллисты едва ли можно было назвать вопросом.

Корвус улыбнулся во мраке. «Я стал эренархом Эфеса, чтобы преследовать диких разбойников по диким склонам холмов, а не для того, чтобы преследовать христиан по трущобам».

«У меня сложилось впечатление, что между вами двумя есть неприязнь».

Корвус снова улыбнулся. «О, есть. Наш дорогой писец Демоса – сколько раз он тебе говорил, что он потомок знаменитого софиста? – Флавий Дамиан считает, что я проявил не слишком похвальное рвение несколько лет назад во время гонений, устроенных императором Децием». Почувствовав интерес Баллисты, он продолжил. «На семерых молодых людей из знатных семей донесли. Конечно, я их арестовал. Заключил в тюрьму рядом с городской агорой, отдал им лучшую камеру, у двери. Они сбежали. Тюремщик исчез. Полагаю, они подкупили его, чтобы он исчез. Империя достаточно велика. В любом случае, Флавий Дамиан считает, что я не приложил достаточно усилий для их поисков».

«Вы это сделали?»

«Я выделил туда пару человек. Дел было много».

Баллиста на мгновение задумался. «Вы не одобряете гонения на христиан?»

«Я стал эренархом не поэтому. Да, я понимаю логику. Открытый атеизм христиан вполне может разгневать богов. Если боги разгневаны, они вполне могут обратиться против нас, и, как сейчас все говорят, грядущая война с Сасанидами может закончиться катастрофой. Но в этих гонениях есть что-то бесчеловечное. Большинство христиан просто глупы, как те юноши. Есть что-то отвратительное в том, чтобы разлучать семьи, пытать и убивать слабых и заблудших. В любом случае, я склоняюсь к эпикурейскому взгляду: боги далеки и не обращают внимания на простых смертных».

Баллиста был удивлён откровенностью этого человека. «У меня есть императорский мандат на преследование христиан. Разве ты можешь так со мной разговаривать?»