«Я не признаю империю этого мира», — человек говорил отчетливо, хотя глаза его не переставали двигаться.

«Вы пресвитер?»

'Да, я.'

«Ты был». Слегка раздражённый своей дешёвой шуткой, Баллиста обратился к консилиуму местных вельмож. Решение, конечно же, было единогласным — смерть. Флавий Дамиан рекомендовал сжечь заживо. Эйренарх Корвус указал, что, как свободнорождённый гражданин, человек должен умереть от меча. Нет, Флавий Дамиан был непреклонен, нужно подать пример. Остальные вельможи согласились. Баллиста указал одному из своих сотрудников, писцу из Северной Африки, который вручил ему свиток. Вернувшись к пленнику, Баллиста развернул папирус.

«Аппиан, сын Аристида, — Баллиста посмотрел ему в лицо, затем опустил глаза и стал читать со свитка, — ты упорствовал в своих святотатственных взглядах и объединил в заговор множество других порочных людей. Ты стал врагом богов Рима и наших религиозных обрядов, и благочестивые и святейшие императоры Валериан, Галлиен Августы и Валериан, благороднейший Цезарь, не смогли вернуть тебя к соблюдению священных обрядов. И поскольку ты был уличен в подстрекательстве к гнуснейшему преступлению, ты покажешь пример всем, кого ты, в своём злодействе, собрал вокруг себя. Дисциплина будет иметь своё благословение в твоей крови».

Взгляд мужчины перестал скользить по площадке. Дрожа, он уставился на Баллисту.

«Аппиан, сын Аристида, в консульство Туска и Басса, за шесть дней до сентябрьских календ, ты приговариваешься к смертной казни. Ты будешь сожжён».

Рот мужчины открылся и закрылся. Не было слышно ни звука. Баллиста дал знак солдатам увести его.

Утро было посвящено жрецам культа. К большому разочарованию Флавия Дамиана, ни один епископ не был пойман в ходе облавы, но были ещё пять пресвитеров, не менее десяти диаконов, слуг пресвитеров и две рабыни-служительницы. Баллиста так и не выяснил до конца роль последних в культе. Будучи рабами, они подвергались постоянным пыткам и, скорее всего, неоднократно насиловались. Похоже, это лишило их разума, который у них когда-то был. Единственными вразумительными ответами, которые удалось из них извлечь, были утверждения, что они христиане. Суд Баллисты приговорил их к растерзанию зверями.

За всё утро только двое обвиняемых отреклись от своей веры. Один пресвитер горячо отрицал свою христианскую принадлежность. Он утверждал, что был ложно донесён соседом, который прелюбодействовал с его женой. Он горел желанием принести жертву императорским изображениям и, не выдержав, проклял имя Христа. Баллиста приказал освободить его, а соседа арестовать по подозрению в злонамеренном обвинении. Один диакон нерешительно признался, что был христианином, но сказал, что это было давно – прошло много лет с тех пор, как он вернулся к обрядам предков. Он тоже принёс жертву и был отпущен на свободу.

После обеда, торжественного мероприятия в трапезной Пританея, расположенной в нескольких шагах от Халкидия, вторая половина дня была отдана мирянам, прихожанам культа. Их было двадцать человек. Двое из них были императорскими вольноотпущенниками. Следуя указаниям последнего эдикта Валериана, имущество бывших рабов конфисковывалось императорским фиском, а осуждённых отправляли в цепях на каторжные работы в поместья императоров. Считалось, что через несколько лет такого обращения они пожалеют, что их убили. Уровень отступничества был выше, чем утром. Восемь из обвинённых принесли жертву и были освобождены.

Где-то в середине дня Баллисте рассказали о случае с женщиной, не отрекшейся от культа, который он нашёл особенно тревожным. Её отрёк муж. Молодая, с маленьким ребёнком на руках, она стояла прямо и чётко отвечала: имя, раса, положение — да, она христианка. Поднялся лёгкий ветерок и мягко колыхал тяжёлые шторы за её спиной. Она посмотрела Баллисте прямо в глаза.

Отец попросил разрешения вразумить её. Стоя на коленях, взяв её руки в свои и поцеловав их, он смотрел на неё снизу вверх. Какое-то время он не мог говорить, а когда всё-таки заговорил, его голос был едва ли громче каркающего. «Дочь, оставь свою гордыню. Ты погубишь всех нас». В его глазах стояли слёзы. «Соверши жертвоприношение – сжалься над своим ребёнком, мой внук».

Она строго посмотрела на него. «Меня нельзя назвать иначе, как тем, кем я являюсь, — христианкой».

Баллиста наклонилась вперёд. «Пожалей седую голову отца твоего, пожалей младенца твоего, принеси жертву ради благополучия императоров».

Неестественно спокойно она посмотрела на Баллисту. «Я не буду».

«Пожалейте своего ребенка».

«Бог помилует его».

«Вы хотите оставить своего ребенка сиротой?»

Но она не выдала никаких эмоций. «Если он тоже увидит свет, мы воссоединимся в загробной жизни». В её тоне слышалась нечеловеческая уверенность.

Мнения консилиума разделились. Как и ожидалось, Флавий Дамиан яростно отстаивал самые суровые меры. Свободные женщины не должны думать, что их положение и пол защищают их. Эту следовало бросить зверям вместе с рабынями-служителями. Более суровое наказание было бы уместным. До казни её следовало заточить в бордель, обнажённой, доступной всем, на хлебе и воде. Эйренарх Корвус, гораздо более лаконично и, очевидно, тщательно подобранными словами, указал, что закон ничего подобного не требует.

Слушая членов консилиума, Баллиста ясно видел, что большинство по каким-то причинам склонялось к Флавию Дамиану. Она была неподвижна. Ребёнок ёрзал. Это был красивый мальчик. Сколько ему было лет? Меньше года. Может быть, месяцев десять. Густая шевелюра, серьёзные светло-карие глаза. Он поднял пухлые кулаки, чтобы схватить ожерелье женщины. Она проигнорировала его.

Флавий Дамиан заканчивал очередную пылкую речь. Члены этого смертоносного культа угрожали самому существованию империи. Надвигалась война с Персией. Если христиане не будут уничтожены, боги покинут Рим; Шапур восторжествует. Императоры требовали самых суровых мер против христиан. Приближённые императоров настаивали на том же.

Баллиста поблагодарил членов консилиума. Он повернулся к женщине. Она, не выражая никаких эмоций, ответила ему взглядом. В зале суда воцарилась выжидающая тишина.

«Насколько я понимаю, указ императора Валериана гласит, что свободная матрона, осуждённая за христианство, должна быть конфискована, а сама она должна быть отправлена в ссылку». Он сделал паузу. «Ты вернёшься в тюрьму до тех пор, пока я не определю место твоей ссылки и судьбу твоего ребёнка». Он пристально посмотрел на неё, гадая, какую реакцию вызовут его последние слова. Реакции не последовало.

Занавески раздвинули, чтобы её проводили. На мгновение Баллиста мельком увидел длинную колоннаду базилики Стоа, полосы послеполуденного солнца, освещавшие её слева, и спины лучников-ассистентов, державших толпу на небольшом расстоянии. Он очень хотел оказаться где-нибудь в другом месте.

Последний в тот день заключённый вызвал в городе самый большой переполох. Авл Валерий Фест, член Эфесского совета и римский всадник, вошёл в суд в греческой тунике и плаще. Он стоял спокойно. Он был недавно выбрит, его редеющие волосы были аккуратно зачёсаны назад, руки сложены перед собой в позе, которую можно увидеть на статуях великого античного оратора Демосфена. Он казался образцом эллинского гражданского долга.

Авл ответил на стандартные вопросы и без лишних слов заявил, что он христианин. Баллиста недоумевал, почему он решил явиться к римскому двору в греческой тунике и гиматии, а не в римской тоге с узкой пурпурной полосой, на которую имел право. Возможно, это было невысказанное неприятие римского империя, но, опять же, могло быть и множество более прозаических причин. Важно было не давать лишнего толкования каждому поступку человека.

«Скажи мне, Авл Валерий Фест, почему человек твоего ранга, один из честенников, должен был присоединиться к культу, состоящему из немытых, из униженных?» Баллиста повысил голос до дружелюбного, разговорного тона.

«Легче верблюду пройти сквозь игольное ушко, чем богатому войти в Царствие Небесное», — Авл уверенно произнёс эти поэтичные, но таинственные слова. Лишь лёгкое подергивание больших пальцев сцепленных рук выдавало его внутреннее смятение.

«Культ обвиняется в каннибализме и инцесте».

«Это ложь. Мы не устраиваем ни Эдиповых браков, ни Фиестовых обедов. Нам было бы грешно даже думать или говорить о таких вещах», — улыбнулся Авл. «Сомневаюсь, что подобное когда-либо случалось среди людей».

«Вы образованный человек. Большинство христиан — нет».

«Написано: «Погублю мудрость мудрецов, и ученье знающих обрати в ничто».

Баллиста решил попробовать другой подход. «Как зовут твоего Бога?»

«У Бога нет имени, как у людей».

«Кто христианский бог?» — продолжал Баллиста.

«Если ты достоин, то узнаешь». Тихий, гневный гул пронёсся по двору. Викарий, возможно, и был варваром по происхождению, но в этом зале суда Баллиста воплощал величие римского народа. Величие Рима не терпело оскорблений.

Баллиста жестом заставил зал замолчать. Ему это было уже надоело. «Указ императора чётко определён в отношении людей знатных, в отношении честениоров: вы потеряете свой статус и имущество. Милосердие императора, его милосердие, даёт вам возможность передумать. Вы останетесь в тюрьме. Если будете упорствовать в своём зле, вы умрёте».

После того как Авла вывели, из-за завесы раздался крик.

«Я христианин, и я хочу умереть!»

«Кто это сказал?» — рявкнул Баллиста. «Приведите его сюда».

Произошла потасовка, и двое солдат вытолкнули юношу на двор. Они скрутили ему руки. Он уже истекал кровью из раны на голове.

«Имя? Раса? Раб или свободный?» Баллиста чувствовал, как его самообладание слабеет. Это превращалось в фарс.

«Я христианин, и я хочу умереть!» — кричал юноша с дикими глазами.

«Здесь много скал, и я уверен, что внизу, в доках, можно найти веревки». Баллиста подождал, пока смех стихнет, прежде чем повторить: «Имя? Раса? Раб или свободный?»

Юноша не ответил. Вместо этого он рванулся вперёд и плюнул на изображения императоров. «Боги народов — демоны!» — закричал он. «Лучше умереть, чем поклоняться камням!»

«Какой?» — спросил Баллиста.

Юноша был в замешательстве и смотрел с вызовом.

Баллиста указала на императорские изображения. «Что это? Камни или демоны?»

Юноша презрительно фыркнул: «Я хочу быть со Христом!»

Баллиста свирепо улыбнулась. «Я отправлю тебя прямо к нему».

По двору раздался смех. Баллиста почувствовал сильную волну отвращения: к упрямому фанатизму христиан, к жестокому, льстивому смеху придворных, к своей собственной роли во всём этом. «Довольно!» — крикнул он. «Уведите его!»

XVII

Дворец проконсула располагался в лучшем месте Эфеса: фасадом на запад, на центральной горе, возвышающейся над театром. Если вид вас не вдохновлял, значит, у вас что-то не так с душой. Слева соседний горный хребет изгибался к морю, покато спускаясь перед тем, как вздыбиться последней, одинокой вершиной, увенчанной бастионом. Красные черепичные крыши тесно стоящих домов взбирались по нижним склонам; выше, сквозь кустарник пробивался твердый серый известняк. Впереди ваш взгляд головокружительно парил над крутым берегом театра к широкой, выложенной колоннами дороге, которая шла прямо, как по линейке, к изогнутой гавани с ее игрушечными корабликами и к сверкающему Эгейскому морю за ней. Справа извивался Кайстр цвета грязи, через широкую, плоскую равнину, созданную собственным речным илом, а дальше, обычно синие вдали, виднелись новые горы.

Лучшее место в городе, но, подумал Баллиста, за всё приходится платить. Тропа вниз была крутой. Слева – плотно прижатая стена-контрфорс, справа – головокружительный обрыв; сначала тропа проходила над театром. Указав на ярусные сиденья, северянин сказал, что давным-давно здесь судили христианского святого и чудотворца. Несмотря на то, что он был и бывшим сборщиком налогов, и известным смутьяном, этому человеку каким-то образом удалось выпутаться. Его звали Павел, Савл… или что-то в этом роде.

Деметрий презрительно фыркнул. «Ради его же блага, — подумал Баллиста, — я должен скорее дать ему свободу или же взять его под стражу».

«Христиане – льву», – сказал юноша-грек. «Там настоящий святой человек совершил настоящее чудо. Никакого христианского обмана. В городе была чума. Эфесяне умоляли Аполлония Тианского прийти к ним и исцелить их недуги. Он привёл их в театр. Там сидел старый слепой нищий, жалкий, одетый в лохмотья, с сумкой и куском хлеба рядом. Аполлоний сказал эфесцам: «Соберите как можно больше камней и бросайте их в этого врага богов». Эфесяне были потрясены мыслью об убийстве незнакомца. Нищий молил и умолял о пощаде. Но тианец подгонял их. Он был неумолим. Он сам бросил первый камень. Вскоре камни полетели. Когда первые попали, нищий злобно посмотрел на них, его слепота прошла. В его глазах горел огонь. Тогда они узнали в нём то, кем он был – демоном. Он вертелся так и эдак, но спасения не было. Камни летели густо и быстро – так много, что они навалили на него пирамиду. Аполлоний велел эфесянам убрать камни. Дрожащими руками они послушались. И там лежала огромная гончая. Она имела форму молосского охотничьего мастифа, но была размером со льва. Избитая в месиво, она изрыгала пену, как бешеные псы. Разносчика чумы больше не было.

«Отличная вещь», — сказал Баллиста. «Хотя я не помню, чтобы святой человек бросил первый камень в «Жизни Аполлония» Филострата».

«Моя риторика, возможно, одержала верх», — признался Деметрий.

«Я не верю этому», сказал Максимус, «что грек увлекается собственными словами».

«Ты же знаешь, как это бывает», — усмехнулся Деметрий.

«Я? Боги внизу, никогда в жизни», — ответил хибернец.

Приближаясь к главной улице, тропинка стала настолько крутой, что превратилась в ступеньки. Трое мужчин осторожно шли гуськом. Когда они вышли на Эмболос, священную дорогу, Баллиста посмотрел налево, в сторону городского центра и места своих неприятных судебных обязанностей накануне. По одной из тех странностей, что случаются даже в самых густонаселённых городах, вокруг не было ни души. Между колоннами и почётными статуями дорога бежала вверх по склону, широкая и белая, под небом насыщенного синего цвета.