Позади себя Баллиста слышал разговор Максимуса и Деметрия. Хиберниец поддразнивал молодого грека.

«А чем этот храм Артемиды лучше любого из сотен или тысяч других храмов Артемиды, разбросанных повсюду?»

«Даже варвар должен знать, что это одно из семи чудес света? Именно его размеры и красота делают его таковым. Его неотъемлемое право убежища. Сила, проистекающая из того, что он является любимым жилищем богини на земле». Голос греческого юноши звучал тоном истинно верующего.

«Конечно, но разве в глубине моего варварского сознания не таится история о том, что когда-то все это сгорело дотла?»

«Это правда. Давным-давно безумец совершил это ужасное святотатство. Великая Артемида Эфесская отправилась на север, чтобы присутствовать на рождении Александра Македонского».

«Разве это не было ужасно беспечно с её стороны? Ведь это было её любимое место».

«Венера» неподвижно лежала в воде, опираясь на весла. Обширные иловые отмели сузили вход в гавань. Множество судов ожидало своей очереди на вход или выход. Военный инженер в Баллисте оценил трудности закрытия гавани. Установка цепи поперёк пролива создаст серьёзную проблему, поскольку липкие тростниковые заросли не обеспечат надёжной опоры для башен и лебёдок, необходимых по обе стороны. Единственным решением было бы углубление дна. Разорительно дорого и ужасно долго, но это единственное решение. А так, с открытым портом и всеми богатствами, качающимися на борту пришвартованных кораблей и сложенными вдоль причалов, будь он предводителем флота готических пиратов, он бы поддался искушению. Безлунная ночь. Быстрый набег. Уничтожить один-два наиболее богатых на вид судна. Уйти до рассвета. Но если флот будет достаточно большим, что тогда? Что с самим городом, не говоря уже о знаменитых сокровищах храма Артемиды, расположенного прямо за ним? Флавий Дамиан, писец Демоса, послушно стоял на пристани в ожидании. Он огляделся. Был праздник Портуналий, праздник портовых рабочих, но всё казалось в порядке. Свита позади него была чопорной и молчаливой. Её было как раз достаточно – достаточно, чтобы выказать уважение к рангу, но не настолько высокой, чтобы внушить прибывшему превосходство. Флавий Дамиан взглянул на портовые ворота с их тройными арками, обрамлёнными высокими ионическими колоннами. Он оглядел белую мраморную набережную, изгибающуюся по обе стороны. Всё было хорошо, возможно, даже слишком хорошо для варвара. Марк Клодий Баллиста: по его имени не скажешь, что он варвар. Преномен и номен могли указывать на то, что Марк Клодий Пупиен, один из двух императоров, правивших несколько месяцев после убийства тирана Максимина Фракийского, даровал ему римское гражданство. Псевдоним Баллиста был цивилизованным именем, хотя и необычным.

Писец Демоса позволил себе лёгкую улыбку. Слова могут быть обманчивы. Его собственный титул мог навести на мысль, что он был мелким чиновником, а Эфес – демократией. Оба впечатления были бы совершенно неверными. Флавий Дамиан с радостью публично заявлял, что его магистратура несла самые тяжкие обязанности и, следовательно,, являлась высшей почётной в городе. Что касается Эфеса, то, конечно, по названию это была демократия, но в ней существовал имущественный ценз для участия в собрании, а повестка дня строго контролировалась советом, Буле. Избрание в Буле требовало высокого вступительного взноса. Политикой Эфеса, города Великой Артемиды, управляли около четырёхсот пятидесяти человек – богатых, благоразумных, пожизненно служивших. Флавий Дамиан знал из обширных трудов древних, что хорошо организованное правительство современного Эфеса мало походило на охлократию, власть толпы, для которой афиняне придумали термин «демократия» и которой они так гордились в дни эллинской свободы задолго до прихода Рима, даже до возвышения Македонии при Александре Великом и его отце Филиппе.

Императорская трирема, перевозившая нового викария к проконсулу Азии, рассеяла суматоху у входа в гавань и, неторопливо взмахивая веслами, медленно двигалась к причалу. Флавий Дамиан с сожалением отметил, что корпус торгового судна, застрявший в одной из постоянно наступающих грязевых отмелей, испортил подход к причалу. Поскольку утро было уже совсем близко, береговой бриз стих. С его уходом его нежные ноздри ощутили запах гнили с тростниковых зарослей и благоухание рыбного рынка.

Возможно, Марк Клодий Баллиста был варваром, и это было к лучшему. Они славились своей дикостью, особенно варвары с севера. Конечно, для этой задачи требовалась крайняя жестокость – возможно, сама дикость. Распространялся пагубный культ тех, кто поклонялся распятому еврею. Они старались держаться подальше от образованных, мудрых, всех здравомыслящих, но невежественных, глупых, необразованных, детей – к ним они смело подтягивались. Они нашептывали свой яд в уши молодежи: пусть оставят отца и учителя и пойдут вместе с женщинами и детьми к сапожнику или прачке, чтобы там познать совершенство. Чтобы очистить Эфес от христиан, нужна была жестокость — они были предателями императоров, предателями богов, атеистами, чье предательство могло настроить богов против империи и привести ее к краху в грядущей войне с Сасанидским царем царей.

Трирема описала аккуратный круг и направила весла к причалу. Матросы соскочили на берег и закрепили швартовы. Был выдвинут широкий абордажный трап. С боевого корабля раздался глашатай: «Марк Клодий Баллиста, рыцарь Рима, заместитель проконсула Азии».

На верхней площадке трапа появился крупный мужчина. Его светлые волосы до плеч выдавали его немецкое происхождение, но складки тоги были аккуратно уложены, узкая фиолетовая полоска, указывающая на его всаднический статус, блестела на фоне ослепительно-белого неба. Он медленно спустился. Внизу он, казалось, на мгновение замешкался, прежде чем очень осторожно ступить на причал.

Флавий Дамиан выступил вперёд и произнёс торжественную приветственную речь. Слава великой Артемиде, что она внушила благороднейшему императору Валериану мысль отправить в любимый город богини славного победителя битвы при Цирцезии. Все граждане единодушно радовались благополучному прибытию Марка Клодия Баллисты, воина Рима. Флавий Дамиан говорил кратко и разумно, но чувствовал, что его предок и тёзка, знаменитый софист, не возражал бы.

Объект этой похвалы ответил на почти безударном аттическом греческом. Он возблагодарил богов, и прежде всего великую Артемиду, за этот день – всю жизнь он жаждал увидеть священный город; реальность перед его глазами превзошла все его мечты. Он исполнит поручение императоров, будучи уверенным и непреложным, что боги держат над ним свои руки. Его речь также была краткой.

Пока новый викарий говорил, его сотрудники высадились и выстроились позади него. С обеих сторон состоялось официальное представление тех, кто был достаточно важен, чтобы этого заслуживать.

Совершив необходимые обряды, Флавий Дамиан повернулся и повёл всех через высокую центральную арку ворот по длинной улице, ведущей прямо, как стрела, к сердцу Эфеса. Получив вежливые, но довольно неразговорчивые ответы на пару лёгких разговорных гамбитов, Флавий Дамиан погрузился в молчание. Очевидно, новый викарий был не в настроении для пустой болтовни. Поэтому писец Демоса был очень поражён обращением к нему. Тон был чрезвычайно уважительным, сама вежливость фраз Деметрия, но Флавий Дамиан не привык, чтобы с ним публично обращались рабы, даже такие привлекательные, если он не заговорил с ними первым. На самом деле, он был настолько ошеломлён, что юноше пришлось повторить вопрос.

Убедившись, что здания слева, Гимнасий гавани, – это то самое место, где Аполлоний Тианский получил божественное видение, Деметрий начал рассказывать эту историю Баллисте. Аполлоний, великий философ и чудотворец, как обычно, не обращая внимания на полуденный зной, читал лекцию, когда случилось то, чего никогда раньше не случалось: Аполлоний понизил голос. Он запинался. Наконец, он опустил глаза и замолчал. Аудитория была большая. Аполлоний обратил многих эфесцев от любви к легкомыслию – от танцоров, артистов пантомимы, флейтистов и прочих женоподобных негодяев – к любви к истинной arete, добродетели. По толпе пробежал шёпот. Аполлоний поднял грозный, отстранённый взгляд. Шум стих. Аполлоний сделал три-четыре шага вперёд. Он крикнул: «Ударь тирана, ударь его!» Толпа была в смятении. Некоторые сочли его сумасшедшим. Аполлоний опомнился и нормальным голосом объяснил, что только что видел, как тирана Домициана закололи ножом далеко в Риме. И действительно, когда из Вечного города прибыли гонцы, они подтвердили время и обстоятельства смерти императора, тем самым подтвердив близость Аполлония к божественному.

Пока греческий юноша рассказывал свою историю – а надо признать, рассказывал он её весьма изящно, – Флавий Дамиан украдкой наблюдал за новым викарием. Крупный северянин внимательно слушал, переводя взгляд с юноши на гимназию в гавани, и на его губах играла улыбка.

Не успела история закончиться, как они миновали последний из пятидесяти знаменитых фонарей, освещавших дорогу, и подошли к статуе вепря. Греческий юноша тут же начал рассказывать своему кириосу об основании Эфеса. Андрокл, сын афинского царя Кодроса, получил предсказание. Он должен был основать колонию, «где рыба покажется, а вепрь поведет». Однажды ночью, пришвартовавшись, будущие колонисты готовили еду на берегу, когда из костра упала рыба и кусок горящего трута. Загорелся кустарник. Из чащи выскочил дикий кабан. Схватив копье, Андрокл погнался за зверем по холмам. Там, где он в конце концов его загнал, он основал город Эфес.

Пока мальчик говорил, процессия вышла на площадь перед театром. Флавий Дамиан молча повёл их направо, на Мраморную улицу. Как всегда, главная улица города с населением около двухсот тысяч человек была переполнена. Вспомогательные лучники вышли вперёд, расчищая путь в толпе. Флавий Дамиан всё ещё украдкой наблюдал за реакцией северянина. Марк Клодий Баллиста кивал головой, теперь широко улыбаясь. Один раз он обменялся короткой ухмылкой со своим телохранителем.

Всё это весьма обнадёживает, подумал про себя писец Демоса. Громадный воин-варвар, заворожённый рассказами об эллинском прошлом. Флавию Дамиану нужен викарий, которого можно было бы повести за собой на жестокие гонения, в которых нуждался Эфес, которых требовали боги, которые были так необходимы для предстоящей войны с Персией. И разве ему не выпала особая честь получить личное письмо, настоятельно призывающее его поддерживать эту баллисту на должном уровне, от не кого иного, как самого Комеса Сакрарум Ларгиционум и Префекта Аннона, Макриана Хромого? Это должно быть детской игрой. Нет ничего более податливого, столь легко управляемого, чем варвар, влюблённый в культуру.

XVI

Тяжелые пурпурные занавеси, поднятые, чтобы сделать стены двора неподвижными, висели неподвижно. Хотя было еще довольно рано, уже было жарко. Не было ни малейшего дуновения ветерка. День обещал быть еще одним душным. 27 августа. Баллиста находился в Эфесе с семнадцатого числа. Уютно разместившись в роскошном дворце проконсула, он не спешил приступать к работе. Но писец Демоса, ревностный Флавий Дамиан, был очень настойчив. Это смутно неприятное задание нельзя было откладывать вечно. К тому же, тюрьмы были переполнены.

Баллиста поерзал на своём курульном троне. Придворные чиновники, казалось, прекратили суетиться. Должно быть, они были удовлетворены. Он огляделся. Статуи правящих императоров, Августа Валериана и Галлиена, а также сына последнего, Цезаря Валериана, были доставлены в Халкидий, зал заседаний комитетов в восточной части базилики Стоа, и установлены перед и под постоянными статуями основателя принципата Августа и его жены Ливии – обе изображены сидящими, больше натуральной величины, со строгими выражениями лиц. Перед ними был поставлен алтарь, на котором горел слабый огонь, усиливая жар. Благовония в воздухе уже приторно пахли. Казалось, всё готово.

«Приведите первого пленного», — сказал Баллиста.

Занавес раздвинулся, и вошёл худой человек в сопровождении двух солдат. Его выпученные глаза окинули комнату. В нём чувствовалась какая-то странная, неуравновешенная веселость, словно он отмечал праздник в одиночестве.

«Имя? Раса? Раб или свободный?» — протараторил Баллиста.

«Я христианин», — ответил мужчина.

«Возможно, так оно и есть, но это не один из вопросов, которые я вам задал».

«Я — Христос...» Мужчина пошатнулся и упал на колени, когда один из солдат ударил его дубинкой по плечу.

Вперёд выступил эренарх, начальник полиции. «Это Аппиан, сын Аристида, эллин из Милета. Он свободнорождённый». Солдаты подняли арестованного на ноги. эренарх продолжил, не заглядывая в записки: «На него донесли в прошлом году, анонимно. Это, конечно, строго говоря, незаконно, но на суде он признал себя христианином, добавив по собственной воле, что он жрец культа, которого они называют пресвитером. Его сослали в деревню Клеимака. Там, в вопиющее нарушение прошлогоднего императорского указа, условия которого ему разъяснили, он открыто посещал собрания культа и посещал одно из мест захоронения, которое они называют кладбищем».

Закончив, он отступил назад. У эйренарха Корвуса было тяжёлое, но не глупое лицо. Он бросил странный взгляд на Флавия Дамиана. «Здесь замешана вражда», – подумал Баллиста, прежде чем снова вернуться к делу.

Заключенный ухмылялся, хотя его взгляд по-прежнему нервно скользил по залу.

«Вы знали о приказе императора?» — слова Баллисты были не только вопросом, но и утверждением.

«Я не знаю приказов. Я христианин». Быстрый жест Баллисты остановил солдат, пытавшихся снова сбить пленника с ног.

«Они приказали вам поклоняться богам».

«Я поклоняюсь единому Богу, сотворившему небо и землю, море и всё, что в них». Смелые слова были слегка заглушены нервным, пронзительным смешком.

«Знаете ли вы, что боги существуют?»

'Нет, я не.'

«Возможно, скоро у вас получится», — улыбнулись некоторые придворные. «Если вы придёте в себя, то сможете получить прощение императора. Щепотка ладана в огонь на алтаре, небольшое возлияние вина и клятва гением нашего господина императора».