Однако, как и всё остальное, стремительный взлёт Цензорина имел свою цену. Сияние самодовольства угасло, когда он отложил бумаги и потянулся за книгой, которую читал. В высших кругах, где он теперь пребывал, необходимо было уловить любой намёк на поэзию Гомера. Неохотно открыв комментарий к «Илиаде» для детей, принцепс Перегринорум снова принялся мучительно разбирать почти 16 000 строк загадочного дактилического гекзаметра. Ранний утренний бриз с берега почти выдул запах тлена из порта; почти, но не совсем. Прошло уже три года с тех пор, как Баллиста был в Селевкии в Пиерии. Он проезжал там по пути в Арету. С тех пор кое-что изменилось. Разрушенный причал был восстановлен. Корабельные ангары слегка покрасили. Судов, как военных, так и торговых, было гораздо больше. Это больше не было тихой заводью. Здесь царила суета. Однако присутствие императорского двора неподалеку, в Антиохии, ничего не изменило. Широкая многоугольная гавань по-прежнему была полна разлагающегося мусора. Он покачивался и плавал у причалов, опутывая буи. Там была одна дохлая собака и множество дохлых крыс. Вероятно, подумал Баллиста, длинный, извилистый канал, соединявший искусственную гавань со Средиземным морем, не позволял морю проникать туда и очищать её.

Двое мужчин стояли на военном причале рядом с военным кораблём, который должен был доставить их в Эфес. Корабль назывался «Венера», и рядом с его тараном красовалась округлая носовая фигура обнажённой богини. «Венера» была триремой, длинной и узкой галерой, управляемой почти двумястами гребцами, сидевшими на трёх ярусах. Тесная и неудобная, маломореходная в шторм, «Венера» была построена с одной целью: ловить и топить другие корабли. Ей было приказано курсировать по Эгейскому морю в Византию в поисках пиратов из Чёрного моря – готов, боранов и герулов. По пути она должна была доставить нового викария наместнику Азии в Эфес. С корабля доносились прерывистые лающие приказы и непрерывный поток ругательств. Баллиста наблюдала, как люди толпились на её палубе, убирая запасные весла, такелаж и снасти, и вообще готовили её к отплытию. Максимус оценивающе оглядел носовую фигуру.

Раздался особенно яркий взрыв ругани, и над трапом поднялся большой куполообразный череп. Мгновение спустя показалось худое, измождённое лицо Калгака. Как обычно, бормотание каледонца было прекрасно слышно. «Нет, нет… всё в порядке. Вы двое, просто стойте здесь и не напрягайтесь. Мне ни за что не нужна помощь со всем вашим снаряжением и сорока чёртовыми слугами, чтобы подняться на борт». Затем, несколько другим тоном, но точно такой же громкостью: «Один из матросских сундуков пропал, но большинство слуг в своих каютах».

«Молодец», — сказал Баллиста. «Ты ведь не переусердствовал?»

Вместо ответа Калгакус бросил на Баллисту уничтожающий взгляд и, развернувшись, побрел обратно на борт. «Ха, чёрт возьми», — пронеслось у него за спиной.

Каледонец сильно преувеличивал. Баллиста изо всех сил старался сократить число придворных. Но римские представления о должном не позволяли ему обойтись меньшим числом свиты, чем было у него в бытность герцогом Рипы. Итак, было шесть виаторов для передачи сообщений, четыре писца, два прекона, чтобы объявлять о его прибытии, и два гаруспика, чтобы читать предзнаменования по клеву кур и печени убитых животных. Всего их было четырнадцать. Двое из них, североафриканский писец и гонец из Галлии, были с ним с тех пор, как он впервые покинул Италию и отправился на Восток. По своему обыкновению, он назначил Деметрия Акценса руководить своим штабом. Предположительно, именно там сейчас находился греческий юноша.

«Вот они и идут», — сказал Максимус.

Баллиста обернулся, но не увидел их. Его взгляд устремился вверх, к зигзагообразным переулкам и лестницам, окружённым разбросанными домами, которые поднимались к акрополю и суровому дорическому храму, возвышавшемуся над Селевкией. Позади виднелись изборожденные шрамами серо-белые склоны горы Пиерия.

«Нет, вон там», — сказал Максимус.

Они были гораздо ближе, чем ожидал Баллиста. Синие носилки сопровождали двое бывших гладиаторов, всё ещё служивших домашней стражей. Их несли восемь носильщиков. Баллиста почувствовал лёгкое раздражение. Возможно, Джулия снова стала похожа на дочь сенатора, которая не могла даже пройти несколько минут от дома, где они остановились, до пристани.

Носильщики опустили носилки на землю. Чья-то рука отдернула занавеску. Баллиста подошёл, чтобы помочь жене. Джулия слегка споткнулась, выходя из носилок. Поддерживая её, Баллиста удивился её весу. Но это его не смутило. Ему всегда нравились округлые женщины. Он протянул руку и поднял сына. Он ничуть не удивился его весу, когда взмахнул им в воздухе. Он прекрасно понимал, что Исангрим был слишком велик для шести лет. Баллиста поцеловал его в лоб и, слегка кряхтя, поставил на ноги. Всеотец, сколько ещё таких расставаний? Баллиста просил разрешения для своей семьи сопровождать его в Эфес. Отказавшись, Валериан заявил, что женщины и дети могут быть расстроены, увидев жестокость решительного преследования.

Баллиста всё ещё не имел ни малейшего представления о причинах своего выбора, чем на консилиуме. Юлия, прекрасно разбиравшаяся в придворных обычаях, тоже не смогла этого выяснить. Даже Кледоний признавался в своей неуверенности. Никто не мог постичь, с какой горячностью Макриан настаивал на назначении. Баллиста начал немного сомневаться в близости своей жены с аббатом Адмистрибусом. Прогуливаясь по причалу, он отбросил эту мысль. У Юлии и Кледония было общее прошлое, он был женат на одной из её многочисленных троюродных сестёр, и они знали внутренние круги империи так, как, как понимал крупный северянин, ему никогда не узнать.

Они добрались до корабля. Пора было отправляться. Баллиста присел рядом с сыном и обнял его, зарывшись лицом в светлые локоны. Он вдыхал запах чистой кожи и волос, заставляя себя вспомнить его. Он прошептал на родном языке, который так настаивал, чтобы Исангрим выучил: «Будь смелым. Заботься о своей матери».

Когда Баллиста встал, Исангрим протянул руку. Мальчик разжал маленький кулачок. Внутри лежали два листка, довольно смятые. «Мы можем положить их в кошельки». Его серьёзные голубые глаза посмотрели на отца. «Мы можем посмотреть на них, чтобы вспомнить». Не решаясь заговорить, Баллиста опустил взгляд и принялся убирать листок в безопасное место.

Баллиста притянул к себе Джулию. Он нежно поцеловал её в губы. На этот раз он заговорил на латыни: «Береги себя. Я вернусь, как только смогу».

Она наклонилась ближе. «Береги себя». Её губы были совсем рядом с его ухом. «Когда вернёшься, ты снова станешь отцом».

Баллиста почувствовал странный толчок, который испытывают все мужчины, когда им говорят это. «Когда?»

Джулия улыбнулась. «Ближе к концу года».

На мгновение Баллиста чуть не сказал, что быстро убьёт христиан, но сдержался от неуместных и, вероятно, зловещих слов. Он посмотрел ей в глаза. «Хорошо. Береги себя», — просто сказал он.

Пришло время уходить. Он повернулся и пошёл на корабль, его сапоги глухо звенели по трапу.

XV

Театр Эфеса виден с моря за много миль. «Венера» вышла из утреннего тумана, и вот она, прямо перед нами, её мраморная облицовка сияет белизной, а геометрическая простота отвлекает взгляд от окружавшей её архитектурной сложности.

Это было обычное и неспешное путешествие. Как и положено весельным кораблям, каждую ночь они швартовались у причала, чтобы команда могла поесть и поспать на берегу. Только при переходе из материковой Сирии на Кипр, а затем с этого острова на Родос им пришлось плыть в тесноте и дискомфорте в тёмное время суток. Они задержались на несколько дней в Новом Пафосе, столице провинции Кипр, и затем снова в благопристойном городе Родос.

Баллиста не спешил в Эфес. Не то чтобы он серьёзно сомневался в правомерности преследования христиан. Как сказал Валериан, они были опасными атеистами, и их дальнейшее существование грозило поражением Рима в грядущей войне с Сасанидами. Сам Баллиста убедился, что членам культа не следует доверять. И всё же это было не то же самое, что командовать войсками. Быть викарием, замещающим наместника безоружной провинции и преследующим мирных жителей, было совершенно иным делом – какими бы мерзкими и развращёнными ни были мирные жители, какими бы заслуживающими они ни были, – чем быть дуксом на дикой границе, командующим войсками и противостоящим дерзкому врагу с оружием в руках.

И вот что сказала Джулия. Каким бы уравновешенным, эмоциональным и финансовым ни был человек, насколько бы он ни был готов, требовалось время, чтобы свыкнуться с этой мыслью. Баллиста задавался вопросом, способен ли он полюбить ещё одного ребёнка так же, как Исангрима.

В целом, северянин был рад оказаться на борту. Это было время вне времени. Успокоенный постоянно повторяющимися, гипнотическими ритмами жизни на военном корабле, он чувствовал, как спешка, даже сама ответственность, ускользают от него. Он был похож на мальчика, которого неожиданно отпустили из школы.

Баллиста заявил, что их пребывание на Кипре было обусловлено желанием оказать честь сенатору-губернатору: воспользовавшись его гостеприимством во время путешествия на восток, было бы ужасным пренебрежением не навестить его по возвращении.

По крайней мере, один из членов семьи Баллисты был в восторге. Всю свою юность Деметрий мечтал увидеть древнее святилище Афродиты в Старом Пафосе. Хотя оно располагалось совсем рядом с резиденцией римского наместника в новом городе, срочная задача миссии в Арете, предпринятой тремя годами ранее, — и все кричали: «Нельзя терять времени!» — до сих пор не позволяла ему этого сделать.

На этот раз у Деметрия был целый день; времени было более чем достаточно, чтобы съездить туда, изучить древности, поклониться богине, обратиться к её оракулу и вернуться. Баллиста тоже поддался уговорам. На самом деле, религиозная мантия была кстати; наместник, хоть и действовал из лучших побуждений, оказался невыносимо скучным человеком, склонным к пространным рассуждениям о генеалогии римской элиты, размерах и местоположении их земельных владений: «Семья твоей жены, дорогой Викарий, конечно же, родственница Юлиев Лицинианов, владеющих обширными поместьями в Цизальпийской Галлии, близ озёр вокруг Сермиона». Наместник был слишком воспитан, чтобы хоть как-то намекнуть, что заметил варварское происхождение своего гостя, но всё же было приятно от него избавиться.

Баллиста и Деметрий уехали одни, предоставив Максима и остальных самим себе. Кипр был тихой провинцией, вдали от врагов и не пользовался репутацией бандитов, и прошло почти два года с тех пор, как три покушения были совершены за много миль отсюда, на материке, в Антиохии. Баллиста был уверен, что его потенциальных убийц наняли Квиет и Макриан Младший, но всё ещё не понимал, почему они не попытались снова. И, что ещё больше запутывало ситуацию, он не понимал, почему их отец, могущественный Макриан Хромой, хотел отправить его в Эфес. Ему определённо не нравилось чувствовать себя ординарием, пешкой в игре латрункулов, разбойников, – перемещающимся туда-сюда по доске, не имея ни малейшего представления о своей роли в этой игре.

Кипрская равнина, поднимающаяся от моря к выжженным до коричневых предгорий, была зелёной даже в августе. Дорога на восток была пустынна, единственными звуками были цокот копыт коней и пение птиц. «Там, где ступает Афродита, — цитирует Деметрий, — вырастают травы и цветы, голуби и воробьи летают вокруг её головы».

Когда они добрались до святилища, Деметрий влюбился в него буквально во всё: в культовый объект – чёрный камень, упавший с небес, в открытый алтарь, на который никогда не падал дождь и где вечно горел священный огонь, в блеск и древность многочисленных жертвоприношений. Деметрий с радостью заплатил и отправился ждать личного оракула. Баллиста, не слишком любящий богов, даже тех, с которыми вырос, нашёл тень и смотрел на солнце, сверкающее на море в нескольких милях от него.

Когда греческий юноша вернулся, его настроение сменилось тревожным самоанализом. Баллиста отчётливо помнил, как прошёл их разговор.

«Жрецы часто неверно истолковывают волю богов», — сказал он.

«Не в этом случае», — мрачно ответил мальчик. «Все здешние жрецы — потомки Кинира, основателя святилища. Всем известна их репутация. Я заплатил им за исследование печени козлёнка — дорого, но это гарантирует непогрешимость. Давным-давно они верно предсказали, что Тит взойдёт на престол».

«Я знаю. Я также читал «Историю» Тацита».

«Прости, Кириос. Я не хотел сказать…»

«Всё в порядке. Я просто хотел, чтобы ты меньше беспокоилась о том, что предсказала богиня о твоём будущем».

«Ответы на вопросы обо мне были благоприятными. А вот ответы о вас — о вас и вашем друге Аврелиане — меня беспокоят. Они сказали, что богиня обещала вам обоим высшую славу, но она исчезнет в мгновение ока».

Баллиста рассмеялся. «Слава — и что из неё делают ваши возлюбленные философы? Для большинства она всего лишь потрёпанный плащ, никчёмные крики толпы. Лучше бы её не было. В любом случае, её потеря не обязательно означает изгнание или смерть. Подумайте о нашем положении. Она может означать лишь то, что император похвалит меня за преследование христиан Эфеса, а затем его слова быстро забудутся».

На обратном пути Баллиста изо всех сил старался подбодрить юношу, но только когда они приближались к окраинам Нового Пафоса, и он рассказал историю о неловком инциденте на задворках Массилии, который приключился с Максимусом давным-давно, Деметрий оживился. Это была любимая история в семье. Баллиста рассказал её хорошо, щедро вплетая диалоги и анатомические подробности. Когда они пересекли продуваемый ветром мыс, направляясь ко дворцу наместника, Деметрий рассмеялся.

С этими воспоминаниями в голове Баллиста направился к носу триремы. «Венера» входила в большую гавань Эфеса. Движение было медленным. На фарватере было оживленное движение: от огромных торговых судов из Александрии и Остии до крошечных местных рыбацких лодок. Хорошо, что страх перед готскими пиратами из Черного моря не задушил торговлю в Эгейском море.