Баллиста играла с ушами Бледного Коня, пока они ждали. Императорские церемонии обычно предполагали ожидание. Младшие офицеры сновали туда-сюда, проверяя, выстроены ли солдаты должным образом, и их снаряжение – идеально. Песок Марсова поля этим утром полили водой. Никто не хотел, чтобы начищенное оружие и доспехи покрылись пылью. Поднимался обычный юго-восточный ветер, дующий с долины Оронта. Он уже судорожно дергал пурпурные драпировки императорского трибунала. Баллиста улыбнулся про себя. За пределами стихов «Панегириков» ветром управляли боги, а не императоры.

Спустя довольно короткое время прибыла императорская свита. Престарелый император Валериан медленно вышел из кареты. Следом, столь же медленно, появился Comes Sacrarum Largitionum. Мало было в империи почестей выше, чем приглашение прокатиться в императорской карете. Макриан Хромой выглядел так, словно чувствовал себя здесь как дома.

Двое стариков с трудом поднялись по ступеням. Остальные высшие государственные сановники последовали за ними. Когда все заняли соответствующие своему рангу позиции, Валериан один вышел вперёд. Он отдал честь войску. Армия ответила ему тем же. Раздались условные песнопения: «Приветствую тебя, Валериан Август, да хранят тебя боги!» — двадцать раз; «Валериан Август, избавь нас от персов!» — тридцать раз; «Валериан Август, да здравствует твоя жизнь!» — сорок раз.

В наступившей тишине хруст пурпурных драпировок на ветру эхом разнёсся по плацу. Валериан набрал полную грудь воздуха, откинул голову назад и заговорил.

«Аве, приветствуем победителей битвы при Цирцезии. Аве, приветствуем победителей восточных варваров!»

Он не успел продвинуться дальше, как необычайно сильный порыв ветра сорвал одну из пурпурных драпировок с передней части помоста. Она на мгновение закружилась. Императорский слуга побежал за ней. Второй порыв швырнул её, заскользив по земле, и она остановилась там, где стоял раненый Аврелиан, опираясь на трость. Дунайец поднял её и передал рабу.

В глубине помоста царило лёгкое движение, но большинство стоявших там мужчин не добились высокого положения на императорской службе, проявляя явный интерес к вещам, которые могли быть истолкованы как опасные предзнаменования. Сам император замолчал, но не удостоил себя прямым взглядом на происходящее. Слуга забрал кусок ткани, продолжил Валериан.

С самых древних времён Запад неустанно подвергался нападкам со стороны жестокости, алчности и похоти Востока. Сначала двуличные финикийцы, приплывшие в Грецию под предлогом торговли, похитили Ио, дочь аргосского царя Инаха. С тех пор Мардоний, Ксеркс, а теперь и Шапур в своей гордыне повели против нас бесчисленные азиатские полчища.

Бывали времена, когда восточная хитрость и предательство приводили к поражению Запада. Престарелый римский полководец Красс предал и был обезглавлен в Каррах. Муки голода и страха, которые испытывали Марк Антоний и его люди при отступлении из Фрааты в Мидии. Несколько лет назад, в смутное время, поражение при Барбалиссосе, разграбление множества городов, включая могущественную Антиохию. Прошлой осенью падение Ареты.

Но было много, много побед, одержанных благодаря открытому западному мужеству и дисциплине. От древних афинян, сожгших Сарды, до римских императоров Траяна и Септимия Севера, разграбивших Ктесифон, столицу восточного деспота.

«И на Западе будет ещё больше побед. Не заблуждайтесь, грядёт война, тотальная война. С наглостью Шапура, так называемого Царя Царей, нужно покончить раз и навсегда. Это произойдёт не в этом и не в следующем году: нужно многое подготовить, многое привести в порядок дома, но вскоре, под предводительством вашего императора, мы выступим на восток и навсегда покончим с персидской угрозой».

Валериан сделал паузу, чтобы раздались необходимые приветственные возгласы. Через некоторое время он взмахнул рукой, успокаивая армию. «Вы, победители Цирцезия, должны получить свои награды». Теперь внимание всех было приковано к престарелому императору.

«После трудов вы заслужили отдых, время для удовольствия. Каждый солдат победоносной армии получит пятидневный отпуск. Ваша доблесть заслуживает признания. Когда вы вернётесь к знаменам, каждому из вас будет выдан новый красный мундир».

Когда солдаты убедились, что император остановился, они снова закричали «ура», но уже с меньшим энтузиазмом.

«Офицеры, насколько выше их обязанности, настолько же выше и их почести. Каждому офицеру, командующему подразделением, будет вручена украшенная серебром портупея». Раздалось лишь формальное ликование.

Ваш командир, герцог Рипы, Марк Клодий Баллиста, заслуживает похвалы за суровую подготовку армии и самоотверженность, с которой он поддерживал порядок во время похода вниз по Евфрату. Ему будут вручены золотой браслет весом в семь унций, позолоченная серебряная пряжка и четыре носовых платка из Сарепты.

«В каждой битве наступает момент, когда всё висит на волоске. Нашему священному величеству хорошо известно, что при Цирцезии этим моментом воспользовался один из благороднейших молодых римлян. Не заботясь о собственной безопасности, легат Гай Ацилий Глабрион по собственной инициативе возглавил дерзкую атаку на превосходящие силы противника, которая сокрушила армию Сасанидов. Нашему достопочтенному Гаю Ацилию Глабриону мы подарим золотой воротник весом в один фунт, золотую застёжку с кипрской булавкой и белую полушёлковую тунику, украшенную пурпуром из Гирбы».

Когда старый император в сопровождении Макриана Хромого направлялся к своей карете, армия многократно скандировала: «Валериан Август, да живи ты долго!»

Солдаты в рядах скандировали достаточно громко, но Баллиста знал, что они недовольны. У них был пятидневный отпуск, но не было ни дара, ни денег, которые они могли бы потратить на выпивку и женщин. Что касается военного плаща, то за снабжение армии одеждой отвечала организация Comes Sacrorum Largitionum. Несколько тысяч новых плащей, должно быть, были каким-то планом Макриана Хромого, направленным на дальнейшее обогащение. Большинство офицеров тоже вряд ли были в восторге. Декоративная перевязь для меча казалась безвкусной наградой.

«Хотя бы один человек в армии был в восторге», – с горечью подумал Баллиста. Несмотря на неподчинение приказам, несмотря на то, что он поставил под угрозу всю армию и упустил возможность уничтожить армию Сасанидов, Гай Ацилий Глабрион, обладавший патрицианским блеском и прекрасными связями при дворе, каким-то образом стал героем битвы при Цирцезии. Публично почитаемый и льстимый, он, несомненно, пользовался большим расположением императора.

Равным образом, не было никаких сомнений, что речь Валериана затронула и самого Баллисту. Включение Ареты в список поражений на Западе, сдержанная похвала его обучению и командованию армией, отсутствие добрых слов и, прежде всего, очевидная неполноценность его дарований по сравнению с дарованиями Ацилия Глабриона ясно свидетельствовали о том, что он утратил императорскую милость. Одни боги знали, сколько времени пройдёт, прежде чем у него появится шанс вернуть её, если вообще появится.

«Валериан Август, да здравствует твоя жизнь!» Когда императорская карета покинула Марсово поле, песнопения стихли. Vicarius Proconsularis (лето 258 г. н.э. – весна 259 г. н.э.)

«Ибо написано: „Погублю мудрость мудрецов, и упраздню ученость знающих“. Где ныне мудрец? Где книжник? Где знаток века сего?» — Павел из Тарса, 1 Коринфянам 1:19–21

XIII

Императорский вызов пришёл ранним июльским утром, спустя тысячу десять лет после основания Рима. Прошёл год с тех пор, как Валериан обратился к возвращающейся армии герцога Рипы, и год с тех пор, как Баллиста лишился милости императора. За всё это время, кроме приказа оставаться в Антиохии, он не получил никаких дальнейших распоряжений, ни одного приказа явиться на императорский консилиум. Его проигнорировали.

Поначалу Баллиста был вполне счастлив на своей нежданной свободе, вдали от двора и ядовитых интриг, окружавших наместника богов. У него были деньги. Формально он всё ещё был герцогом Рипа. Ему по-прежнему выплачивали жалованье. Он жил в мире и спокойствии. Сыновья Макриана Хромого больше не покушались на его жизнь — северянин был убеждён, что именно они стояли за убийцей со шрамом на руке. У Баллисты было время на всё, что делало его счастливым. Он играл с сыном, любил жену, ел морепродукты, проводил целые дни за чтением.

Правда, светская жизнь человека, изгнанного из императорского круга, несколько оскудела. Не все хотят, чтобы их видели слишком близкими к такому человеку. Баллиста проводил больше времени, чем обычно, в прибрежных барах с Максимусом. Однако Аврелиан и дунайский круг не покинули его. Он пил, а когда рана Аврелиана зажила, стал охотиться вместе с ними. Они ходили в горы на поиски львов и тигров. Иногда они даже брали с собой Юлию и Исангрима. Они находили только ланей. Однако на равнинах у озера всегда водились страусы и горбатые быки.

Но год — это долгий срок. Хотя он и сам себе в этом не признавался, Баллиста обнаружил, что жизнь, полная бесконечного otium, беззаботного покоя, может начать тянуться. Не так уж часто можно пообедать любимым рыбным ужином. Конечно, сказал он себе, всё было бы совсем иначе, будь он дома, в Тавромении на Сицилии или на своей родине на крайнем севере.

Императорский вызов, когда он прибыл, оказался полной неожиданностью. Император пожелал, чтобы Марк Клодий Баллиста явился к нему. Он должен был принести с собой грамоту о назначении на должность герцога Рипа.

Когда Баллиста вошел в большой двор императорского дворца, пробили водяные часы. Четыре золотых шара покоились у основания столба, который держала позолоченная статуя на вершине внутренних ворот. По крайней мере, он не опоздает.

Что-то в его уверенности передалось толпам просителей, которые расступились. У внутренних ворот ему пришлось замедлить шаг, так как группа северных варваров не спешила расступаться. На несколько секунд он заподозрил, что это бораны, но пристальный взгляд разглядел полосатые одежды и замысловатые прически северной Германии. Это была просто привычная дерзость группы франков.

У подножия ступеней вид императорского кодицила в его руке заставил ряды силентариев разойтись. Преторианцы отдали честь и открыли двери. Появился евнух, чтобы провести его по длинному перистилю. Их шаги разносились эхом. Статуи давно умерших, обожествленных императоров – среди них Август, Клавдий и Траян – бесстрастно смотрели вниз, как за ними закрываются тяжёлые двери.

За следующими дверями их окутал тёплый, благоухающий полумрак императорского вестибюля. Евнух с величайшей вежливостью попросил Баллисту подождать и исчез в темноте.

Баллиста огляделся. Там ждали ещё четверо: три сенатора и ещё один всадник, такой же, как он сам. Баллиста нашёл стул с прямой спинкой и сел. Он аккуратно расправил складки тоги и положил императорский кодицил себе на колени. Он кивнул остальным. Они кивнули в ответ. Один из сенаторов кашлянул. Никто не произнес ни слова.

Оставшись один, Баллиста внимательно изучал футляр из слоновой кости, лежавший у него на коленях: золотые уголки, золотой медальон посередине с портретами императоров Валериана и Галлиена. Это было вещественное доказательство его должности герцога Рипа, должности, которая теперь, несомненно, будет отнята. Будет ли она чем-то заменена?

Скорее движение в густом воздухе, чем какой-либо звук, указывало на то, что кто-то идет сквозь занавеси из зала аудиенций. Все пятеро сидящих мужчин старались не подпрыгнуть, не смотреть. Длинное лицо Кледония, аббата Адмистрибуса, появилось из-за занавесей. Он оставался неподвижным, как показалось ожидающим, невероятно долго, но на самом деле этого времени было достаточно лишь для того, чтобы его глаза привыкли к полумраку. Он подошел к одному из сенаторов и тихо заговорил. Сенатор почти вскочил на ноги и, подобрав тогу, поспешил вслед за аббатом Адмистрибусом. Тяжелые шторы упали за ними. В вестибюле снова стало тихо и спокойно. Остальные мужчины смотрели в пространство, избегая взгляда друг друга, крепко прижимая к себе dignitas.

Казалось, прошла целая вечность, прежде чем Кледоний вернулся. На этот раз аб Адмистрибус подошёл к креслу, где сидел другой всадник. Через несколько мгновений пурпурные занавеси за ними тоже закрылись, и Баллиста с двумя оставшимися сенаторами остались в приторной полутьме. Хотя оба молчали, их лица оставались бесстрастными, Баллиста чувствовал их раздражение. В его памяти всплыл образ сенаторов, давным-давно ожидавших на материковой части Италии напротив Капри, вынужденных просить зловещего всадника, префекта претория Сеяна, разрешения переправиться на остров, чтобы увидеть императора Тиберия. Правление императоров было непростым для сенаторов. Веками, пока Рим был республикой, они были хозяевами. Когда первый император Август восстановил монархию, всё изменилось. В новом порядке, «возвращённой» Республике, сенаторы оставались высшим социальным классом, но теперь у них появился хозяин. Власть теперь шла вместе с доступом к императору, и император мог призвать к себе любого, кого пожелает. Речь больше не шла только о социальной иерархии. Теперь сенаторы сидели в полумраке императорского вестибюля и наблюдали, как их нижестоящие по статусу люди проходят перед ними. Лицо Кледония было обращено на Баллисту. Погруженный в свои мысли, северянин не заметил, как он вернулся в комнату. Кледоний наклонился ближе, тихо говоря что-то. Баллиста не слышал слов. Это не имело значения, их смысл был ясен: «Пойдем со мной». Он всматривался в лицо собеседника, пытаясь прочесть его в полумраке. Это было безнадежно. Даже самый опытный физиогномист империи ничего бы не узнал. Аб Адмистрибус смотрел с тем же непроницаемым выражением лица на человека, которого он вводил, чтобы император осыпал золотом, и на человека, которого он вел на смерть. Поднявшись, Баллиста задумался о тайных ходах, которые, должно быть, вели из императорского зала аудиенций, по которым будут стаскивать осуждённых. Он остановился. Всегда лучше не думать о том, что может произойти в подвалах императорского дворца.