Когда Баллиста сполз с седла, чтобы облегчить тяжесть на спине Бледного Коня, его охватила волна уныния. Что это значило? Он разбил эту армию. Сасаниды пошлют другую. И ещё одну после неё. Это была религиозная война. Жители Востока не остановятся, пока не зажгут огни Бахрама, священные огни Мазды, по всему миру. Чёрная мысль осенила Баллисту: даже если он победит самого Шапура, даже если убьёт или возьмёт в плен Царя Царей, вечная война между Востоком и Западом будет продолжаться.

XII

Последствия любой битвы – ад, и битва при Цирцезии не стала исключением. Под высоким солнцем простиралась ровная, ослепительно яркая пустыня. Земля была покрыта обломками войны: брошенным сломанным оружием, павшими лошадьми, полуголыми, сгорбленными телами людей, сладко пахнущими кучками конского помета, отвратительным зловонием человеческих внутренностей.

«Аве, я дарю тебе радость твоей победы». Ацилий Глабрион снял шлем. Его обычно нарочито взбитые локоны прилегали к голове. Пот стекал по бороде. Он сиял, очень самодовольный. Баллиста заметил, что порез на щеке молодого патриция всё ещё не зажил. «Целеритас и холодная сталь. Ничего не поделаешь, этот козлиный восточный человек».

Баллиста подошёл к нему совсем близко. «Ты непослушный маленький засранец! Мне следует убить тебя прямо сейчас», — прошипел он.

Улыбка не сходила с лица Ацилия Глабриона, но взгляд его похолодел. «Будь благодарен, ты, выскочка, варварское дерьмо. Я только что даровал нам великую победу».

«Ты только что отдал нам половину победы, а лучшую часть упустил», — резко бросил Баллиста. Правая рука его распухла. Она пульсировала, как адская. Он был на пределе.

«Ты, безвольный варварский ублюдок!» — Лицо Ацилия Глабриона было полно презрения. «Я прогнал Сасанидов, которых ты так боялся, и теперь ты можешь без сопротивления вернуть Цирцесий. Великая победа. Наслаждайся ею, пока можешь. Я не забыл, что ты сделал с моим братом».

Баллиста с трудом сдерживал ярость. «И что ты с этим сделаешь? Наймёшь ещё одного убийцу?»

Ацилий Глабрион искренне рассмеялся: «Ты судишь других по себе. Я был бы таким же ничтожеством, как ты, если бы опустился до таких вещей».

Подошли префекты кавалерии Нигер и Альбин. Они объявили, что пришло время принять восторженные возгласы солдат. Баллиста, не отрывая взгляда от Ацилия Глабриона, отступил назад. Ужасно было то, что он ему поверил: отвратительный молодой патриций не нанимал убийцу.

Измученный до смерти, Баллиста с трудом поднялся в седло. Бока Бледного Коня были в поту, голова опущена. Вместе со своими офицерами Баллиста медленно ехал обратно к исходной позиции армии. Повсюду царило неистовое грабежи трупов. Многие из падальщиков были мирными жителями. Их было слишком много, чтобы все они пришли из обоза. Баллиста видел это на стольких полях сражений, что не удивлялся. Как бы далеко ни находилось поле боя от человеческого жилья, как только бой заканчивался, появлялись падальщики. Тощие, скрытные мужчины и отвратительные старухи с острыми ножами в руках, и, всегда среди них, всегда раздражающие северянина, маленькие дети, слишком юные для этой отвратительной работы.

Однако на равнине перед Цирцезием большинство обиравших павших были солдатами. Римские моралисты ошибались. Дисциплина не была прочным, врождённым качеством. Напротив, она была ужасно хрупкой. Победа могла сокрушить её так же легко, как и сокрушительное поражение. Увидев приближающуюся кавалькаду, воины прекратили поиски. Они обнажили мечи и, согнувшись, принялись рубить противника, нанося ему столько ударов, сколько потребуется. Затем, когда всадники приблизились, они остановились. Они вытянули правые руки в подобии приветствия, сжимая в кулаках отрубленные персидские головы. Один из них держал в каждой руке по голове, а третий сжимал в зубах длинные чёрные волосы. Кровь стекала по его рукам, стекая по кольчуге. Как и подобает римскому полководцу, Баллиста осмотрел ужасающие трофеи, похвалил тех, кто их держал, добрым словом или ласковым взглядом.

В моменте свободы солдаты выкрикивали всё, что им вздумалось: похвалы, шутки, хвастовство. Небольшие группы людей скандировали имена офицеров. Баллиста заметил, что они чаще скандировали имена Ацилия Глабриона, чем его самого. Северянин с горечью подумал о том, как весь его упорный труд, все его планы значили в их глазах почти всё. Одна глупая, непокорная атака – атака, принесшая лишь частичный успех и погубившая полную победу – завоевала сердца солдат отвратительному мелкому патрицию.

— Гай Ацилий Глабрион! Гай Ацилий Глабрион!

Скандируемое имя раздалось в гневных мыслях Баллисты. Ацилий Глабрион был высокомерным, глупым, самодовольным дураком – но не убийцей. Баллиста был так убеждён, что нанял убийц. Но в презрительном ответе молодого дворянина была честность: «Я был бы таким же ничтожеством, как ты, если бы опустился до таких вещей». Это изменило мнение северянина.

— Гай Ацилий Глабрион! Гай Ацилий Глабрион!

Мысли Баллисты метались, словно крысы в мышеловке. Не Ацилий Глабрион… тогда кто? Баллиста никогда по-настоящему не думал, что это принц борани, Видерик. Этот вывод был продиктован не каким-то туманным чувством, что северяне, подобные ему, не прибегли бы к таким подлым методам. Они прибегали. Часто. Кровная месть в Германии подразумевала убийства. Скорее, разные вещи казались неправильными: убийца на поляне, кричащий: «Молодой эвпатрид посылает тебе это», пантомимные маски и кавалерийский парадный шлем в переулке, сам человек в серебряной маске, называющий Баллисту варваром. Но если убийцу нанял не Видерик или Ацилий Глабрион, то это должны быть сыновья зловещего графа Щедрости, Макриана Хромого. Но кто из них? Квиетус, которому Баллиста дал по яйцам? Макриан Младший, которому не хватило смелости помочь брату? Или дело было в них обоих? А что насчёт их могущественного, коварного отца? Был ли Макриан Хромой частью этого? Если да, то да поможет мне Всеотец, подумала Баллиста. Кроме императора, во всей империи не было более опасного врага.

Раздался гневный голос. Между грабителями завязалась драка. Баллиста провёл правой рукой по лицу. Он почувствовал острую боль. По крайней мере одна костяшка пальца была сломана, и рука быстро опухала. «Надо взять ситуацию в свои руки», — подумал он. Нужно взять ситуацию в свои руки, прежде чем армия погрузится в хаос и откроет себя для контратаки Сасанидов.

Баллиста подозвал к себе офицеров. Он отдал приказы. Нигер и Альбин должны были выслать патрули. Им предстояло немедленно доложить, если в радиусе пяти миль будут обнаружены ещё сохранившиеся отряды персидских войск. Мукапор должен был собрать Equites Singulares под знамена и построить их позади Баллисты. III легион под командованием префекта Рутиллия Руфа должен был обеспечить безопасность города. Сандарио должен был использовать своих пращников и любую другую лёгкую пехоту, которая ему понадобится, чтобы потушить пожары. Турпион должен был привести в порядок обоз и как можно скорее разместить его в безопасности за стенами. Ацилий Глабрион должен был разогнать грабителей, отправив солдат обратно в свои части под страхом смерти. III легион должен был оставаться в строю на дороге в качестве резерва под командованием Кастрия. Аврелиан должен был присутствовать на Dux Ripae.

Некоторые всадники целеустремлённо ускакали. Другие же остались, выглядя обеспокоенными. В воздухе повисло что-то недосказанное. Аврелиан? Где Аврелиан?

Макапор направил коня вперёд. «Он ранен».

'Плохо?'

Мукапор пожал плечами.

«Всем выполнять приказы. Мукапор, мы пойдём к нему». Даже в состоянии крайнего страха — это был не обман, не ложная тревога — Баллиста не стал слишком сильно гонять Бледного Коня. Он заставил себя вести мерина самым лёгким галопом, подавляя гнетущее чувство паники.

Под знаменами III легиона собралась группа солдат. Она расступилась при приближении Баллисты. Аврелиан лежал на спине. Его правая нога была вывернута под странным углом. Военный врач стоял на коленях, готовясь вправить сломанную конечность.

Баллиста спрыгнула с седла. Лицо Аврелиана было серым и вспотелым. Сквозь стиснутые зубы он прошептал: «Я дарю тебе радость твоей победы».

Баллиста посмотрел другу в глаза. «Спасибо». Не в силах сказать больше, Баллиста наклонился и очень нежно сжал плечо Аврелиана. Затем он выпрямился, отвернулся и продолжил дело. Армия оставалась в Цирцезии тринадцать дней. Это было напряжённое время для Баллисты. Он расставлял кавалерийские патрули всё дальше и дальше во всех направлениях. Персов не было видно – или вообще никого не было в живых. Преждевременная атака Ацилия Глабриона лишила его возможности уничтожить персидскую армию, но, похоже, восточные войска отступили, по крайней мере на время.

Было много, очень много захоронений, о которых нужно было позаботиться. Элий Спартиан, трибун, командовавший римскими войсками в Цирцезии, павший почти со всеми своими людьми при взятии города Сасанидами, был похоронен в изящном саркофаге в красивой гробнице у главной дороги, ведущей в город. Правда, и саркофаг, и гробница были использованы повторно, но местный каменщик постарался сделать новые надписи. Остальных павших римлян среди солдат похоронили в общих могилах, но им оказали должное почтение: глаза были закрыты, во рту у каждого – монета, на каждой могиле – стоял новый изваянный памятник.

С Сасанидами всё было иначе. Их часто изуродованные останки сжигали, а пепел бросали в ямы. Но это было не просто презрение к врагу. Римляне знали, что Сасаниды были огнепоклонниками-зороастрийцами, которые бросали своих мертвецов на растерзание птицам небесным и зверям полевым. Они прекрасно знали, что зороастрийцы считали, будто одно прикосновение к трупу оскверняет саму святость огня. Тихий голос в глубине души подсказывал Баллисте, что это может лишь обострить конфликт между Востоком и Западом, что он может даже обернуться против виновника. Сасаниды сочтут это злодеянием, преднамеренным оскорблением своей религии. Они, конечно же, будут правы. И всё же Баллиста чувствовал, что мало что может сделать. Его люди день за днём страдали от рук восточных воинов. Они жаждали отомстить даже за тела своих мучителей.

Баллиста пытался укрепить оборону города. На другом берегу Хабораса была построена башня для раннего оповещения о наступлении сасанидских войск вверх по Евфрату. Стены и ворота самого Цирцезия не потребовали больших усилий, поскольку город пал в результате внезапного нападения, а не регулярной осады. Баллиста организовал доставку припасов и военных материалов по реке из Зевгмы. Две тысячи жителей Цирцезия были призваны в местное ополчение. Третий легион Феликс и месопотамские лучники должны были остаться в качестве постоянного гарнизона. Их поддерживали три небольшие боевые галеры.

Командовать всем этим отрядом должен был Рутиллий Руф, префект III легиона. Боги знали, что отряд небольшой, но Руф казался достаточно надёжным. Не совершив ничего выдающегося, он проявил себя достойно на марше и в бою. Баллиста начал читать ему длинную лекцию о тактике и военных хитростях, которые следует применять при обороне города от Сасанидов. Северянин резко остановился, заметив едва сдерживаемую улыбку на лице префекта. С тех пор, как шестнадцатилетним юнцом он вступил в Империум из Барбарикума, Баллиста испытывал сильный страх перед насмешками. Он знал, что всё ещё слишком чувствителен к ним. Но опять же, приходилось признать, что Арета, единственный город, который Баллиста защищала от Сасанидов, пал, превратившись в кровавый грабеж. И теперь, похоже, Ацилий Глабрион присвоил себе большую часть заслуги за победу при Цирцезии.

Отступление первоначально шло по их следам, на север, к Базилеи и Леонтополю, через Евфрат по широкому каменному мосту у Суры и далее к Барбалиссу. Было жарко и утомительно, но, поскольку врага не было видно, это была прогулка в персидском раю по сравнению с маршем на юг. В Барбалиссе Кастраций покинул город, поведя свой вексилляционный отряд вверх по Евфрату к базе III легиона в Зевгме. Баллиста повёл остальную часть армии на запад, обойдя южные берега великого озера Гарбула, к городу Халкида-ад-Белум и выйдя на главную дорогу в Антиохию.

Приближаясь к столице римского Востока, они проехали через небольшую деревню Мероэ. Странно, как некоторые незначительные места застревали в памяти. Баллиста всегда представлял себе обшарпанные, покрытые пылью глинобитные дома по обе стороны дороги, потрескавшийся общественный фонтан, редкие, редкие деревья, которые принимали за священную рощу. Он проезжал через деревню четыре раза, сначала по пути в Арету, а затем в Цирцесий. Ничего примечательного не происходило ни в один из этих случаев. И всё же он мог точно передать всё, вплоть до запаха воды, испаряющейся на солнце, вытекающей из фонтана.

Пять дней возвращающееся войско стояло лагерем у Берейских ворот. Наконец, император Валериан милостиво разрешил им войти. Баллиста оглядел процессию. Всё было почти готово.

Турпион подъехал и отдал честь; золотой браслет, взятый им из шатра персидского царя, сверкал на солнце. Всё было готово. Баллиста бросил последний взгляд вдоль строя. Армия производила блистательное впечатление: развевались знамена, пехота строилась в сомкнутых рядах, кавалерия и офицеры гарцевали на лошадях. Ацилий Глабрион выглядел особенно великолепно на блестящем чёрном боевом коне. Аврелиан, из-за сломанной ноги, был вынужден ехать в экипаже. Баллиста поправил шлем и подал сигнал к отправлению.

Толпы ждали у Верейских ворот. Они выстроились вдоль колоннад улицы Тиберия и Ирода. Они бросали цветы и выкрикивали комплименты. Несколько девушек, несомненно проституток, задрали юбки или спустили туники, открывая солдатам соблазнительные виды плоти.

«Держите строй ровно, ребята», — подбадривал Баллиста. «Время ещё будет».

Они свернули на улицу, которая вела ко второму мосту через Оронт. Они прошли через остров, цирк и императорский дворец справа, мимо Тетрапилона – четырёх колонн, поддерживающих статуи слонов, где вывешивались императорские приказы, – через район, известный как Бык, и вышли через дальний мост в предместья. На западном берегу реки не было толп. Вместо этого, с небольшими перерывами, на пиках гнили головы преступников и тех, кто заслужил императорскую немилость. Они добрались до Марсового поля и остановились перед императорским трибуналом.