Некоторое время они снова сидели молча, теперь уже более дружелюбно и несколько радостно.

На этот раз первым заговорил Баллиста. «Ничего особенного. Наверное, я просто скучаю по ним. Но потом, когда я начинаю скучать по ним, хочу быть с ними, я начинаю беспокоиться, где же я хочу быть с ними — на вилле на Сицилии или на севере, в чертогах моего народа».

«Я не притворяюсь, что понимаю. У тебя мраморный дом на прекрасном острове под южным солнцем, а ты хочешь вернуться к жизни в роскошной землянке в мрачном северном лесу». Максимус покачал головой с притворной грустью. «Мир полон девушек и женщин всех форм и размеров, почти все они согласны, некоторые очень благодарны, а тем немногим, кто сопротивляется, просто нужно показать, чего они лишены, и ты остаёшься с одной».

Максимус откуда-то достал фляжку, отпил и передал её ему.

«Это неестественно и вредно для тебя. Но тебе, вероятно, будет лучше, чем мне».

Баллиста, выпив, издала звук, выражающий сомнение.

«Что у меня есть? Помимо драк, только две вещи. Одна заставляет меня умирать по утрам, а другая заканчивается через четверть часа».

Баллиста рассмеялся. «Четверть часа?»

«Мне стало лучше».

Оба рассмеялись. Баллиста вернул флягу и сказал, что им лучше поспать. Они поднялись на ноги и пошли обратно под яркой луной. Армия уже выползала из лагеря, и Баллиста чувствовал приближение дневной жары. Сегодняшний день должен был решить исход сражения. Задачей Баллисты было снять осаду Сасанидов с Цирцезия. Сегодня, если не случится катастрофы, Баллиста должен был добраться до Цирцезия. Если он войдет в город, Сасаниды уйдут. Но этого было недостаточно. Как только Баллиста и его армия уйдут, Сасаниды вернутся и снова осадят Цирцезий. Ему нужно было разбить восточных воинов в бою. Но пехотной армии, такой как Баллиста, было трудно заставить конную орду вступить в бой. Он должен был заманить их в ловушку на невыгодной местности. Единственное место, где это могло произойти, – это стены самого Цирцезия. Город располагался на мысе у слияния Евфрата и реки Хабор. Евфрат протекал с северо-запада на юго-восток. Хабор впадал в город с северо-востока. С тылом, защищённым Евфратом, и правым флангом, упиравшимся в окраины Цирцезия, одна решительная атака могла застать персидскую конницу врасплох на узком треугольнике земли, ведущем к берегам Хабора.

Всё зависело от времени и дисциплины. Если атаковать слишком рано, все сасаниды сбегут, ускакав на северо-восток. Если люди Баллисты не бросятся в атаку как единое целое, большинство сасанидов уйдут, устремившись сквозь промежутки между римскими отрядами. Единая, сплочённая атака под стенами Цирцезия.

Это было лучшее, что мог придумать Баллиста, но он понимал, что план не слишком удачный. И чтобы у него был хоть какой-то шанс сработать, армия должна была достичь Цирцезия целой и невредимой. Любой прорыв в строю, любая преждевременная атака были бы фатальными. А строй был мучительно редким. После едва не потерпевшего катастрофу сражения с Ацилием Глабрионом он усилил фронт и тыл своей колонны пятьюстами легионерами III Скифского легиона. На левом фланге осталась лишь тысяча легионеров III Феликсского легиона. И строй становился всё тоньше. Потери неуклонно росли.

Стоял пятнадцатый день марта, иды. Как в какой-либо стране может быть так жарко весной? Он посмотрел на небо. Внизу, на равнине, не было ветра, но там, высоко, облака двигались на север. Он смотрел, как они отступают. Большие, тяжёлые облака, полные дождя. Сегодня они могли бы всё изменить: внезапный ливень, смоченный тетивами персов, заставил их отказаться от тактики «бей-беги» и сражаться копьями и мечами в ближнем бою, отдав их ему в руки. Он молился верховному богу своего народа – Всеотцу, Седобородому, Жезлоносцу, Исполнителю Желаний. Хотя он и был рождён Одином, Всеотец проигнорировал его. Дождевые тучи хлынули на север. Позади них небо было пустым и голубым. Баллиста пожал плечами. Чего можно ожидать от бога, который развязывает войны только потому, что у него в крови жар, и ему скучно?

Барабанная дробь вернула внимание Баллисты на землю. Сасаниды были уверены в себе. Прошлой ночью они впервые разбили лагерь всего в миле отсюда. Сегодня утром они встали раньше обычного. Пока роса ещё скрепляла песок, прежде чем поднялись удушающие облака пыли, они появились с юга, рассредоточившись, словно триумфальная процессия. Огромная цепь клибанариев заняла позицию в пустыне к востоку, сверкая наконечниками копий, сверкая знаменами в восходящем солнце. Баллиста оценила строй примерно в тысячу всадников длиной и по меньшей мере в две глубины: не менее двух тысяч клибанариев. По своему обыкновению, лёгкие конные лучники налетали и кружили по равнине. Из-за этого было трудно определить их численность – возможно, от пяти до десяти тысяч, а может, и больше. Армия насчитывала от семи до двенадцати тысяч всадников, может, больше, а может, и намного больше. Это не имело особого значения. Сегодня Баллисте пришлось вызвать их на бой, свести с ними схватку на ограниченном пространстве перед Цирцезием, а затем посеять панику в их рядах.

Пока не было никаких признаков того, что Пан или какой-либо другой бог вселил страх в сердца Сасанидов. Они выглядели и говорили уверенно. Конные лучники пронеслись вокруг римской армии, окружив её со всех сторон, кроме западной, где протекала река. На расстоянии выстрела из пращи они насмехались над римлянами, гарцуя на конях и выкрикивая оскорбления. Время от времени кто-нибудь пришпоривал коня, выкрикивая вызов. Когда никто не выходил, чтобы ответить, Сасанид поднимал своего коня на дыбы, разворачивал его на дыбы и исчезал в бурлящей массе всадников.

Шум восточных воинов стеной обступил римскую марширующую колонну — барабаны, трубы, цимбалы, крики людей и ржание коней. В голове Баллисты всплыли строки Гомера. Троянцы пришли с криками и грохотом войны, словно дикие птицы, Когда хриплые крики журавлей проносятся по небу. Как и приказал Баллиста, римляне молча двинулись вперед. Не то чтобы он пренебрегал значением шума. Только глупец, не стоявший в жаркой битве, сделал бы это. Часто по громкости и качеству криков можно было судить о результате еще до того, как будет брошено оружие. Но его люди были в меньшинстве. Не было смысла ввязываться в состязание, которое ты не мог выиграть. Иногда зловещая, дисциплинированная тишина также может выбить из колеи и деморализовать.

… Войска Ахеи наступали в тишине, дыша боевой яростью, сердца пылали, чтобы защищать друг друга до самой смерти. Рот Баллисты был сухим, с песком. Он взял флягу с водой, висевшую на луке седла, откупорил её, прополоскал рот, сплюнул и выпил. Он вернул флягу на место и, не задумываясь, провёл предбоевой ритуал: наполовину вытащил кинжал на правом бедре из ножен и резко щёлкнул им, сделал то же самое с мечом, висящим на левом, и, наконец, коснулся лечебного камня, привязанного к ножнам меча.

В тихом утреннем воздухе высоко поднималась пыль, скрывая клибанариев. Но они были там, где-то за конными лучниками, выжидая своего шанса, выжидая момента беспорядка, разрыва в строю, необдуманной атаки. Шум лёгкой кавалерии нарастал до крещендо.

«Стой, ребята, они идут».

Высокий, воющий клич эхом разнесся по персидским рядам. Всеотец, они звучали уверенно. Конные лучники, как один, ударили сапогами по бокам своих коней. Они быстро набрали темп, стремясь пересечь короткую полосу поражения, где римские пращи и пешие луки превосходили их дальность. Баллиста услышала звуки римских труб. Зажужжали пращи, зазвенели луки. Некоторые персы упали, но подавляющее большинство помчалось вперед на бешеной скорости. Чуть больше чем через сотню шагов они натянули тетивы и выпустили их. Восточные стрелы врезались в римскую колонну. Звуки летящих снарядов эхом разносились по всей Баллисте. Стрелы с глухим стуком впивались в утрамбованную землю, ударялись о деревянные щиты, лязгали о металлические доспехи, и то тут, то там раздавался ужасный звук, словно нож в капусту, – металл, пронзающий плоть. Люди кричали. Баллиста откинул голову назад, когда стрела пролетела мимо его лица. Примерно в двадцати шагах Сасаниды развернулись и помчались прочь, все еще наводя стрелки из луков на крупы своих коней.

В считанные мгновения они исчезли из виду. Оставив после себя несколько измученных тел, тёмная кровь, окрасившая их яркие одежды, стекала в песок. Баллиста наблюдал, как лошадь с трудом поднимается на ноги. Одна из её передних ног сломана, и она, хромая, поплелась за персами. Он оглядел римскую колонну. Она действовала хорошо. Легионеры смыкали ряды. Лёгкая пехота бегала, собирая стреляные снаряды. Обходчики лагеря помогали раненым дойти до обоза. Трупы оставались там, где они падали. Если везло, их товарищи по столовой, контуберналы, клали им в рот монету, закрывали глаза и посыпали землей. Это было не то, на что можно было надеяться, но это было лучше, чем ничего.

Снова оказавшись вне досягаемости, Сасаниды возобновили свои издевательства и хвастовство. Первое испытание дня было пройдено. Но это была короткая передышка. Восточные войска должны были вернуться через полчаса. Баллиста лениво подумал, сколько таких атак выдержала колонна. Стояли мартовские иды, пятнадцатый день месяца. Шесть дней включительно, как и все, с почти губительного наступления Ацилия Глабриона. Шесть дней марша под палящим солнцем с духами смерти, витающими рядом. Шесть дней с волной атак за волной. Как мощный прибой обрушивается на ревущее побережье, нагромождая буруны на буруны, подгоняемые западным ветром.

… И вот накатывают новые гребни волн, выгибаясь и разбиваясь О скалистые откосы, взмывая в небеса соляной пеной. Так волна за волной они накатывают... «Вот они снова идут», — крикнул Максимус.

С грохотом копыт персидская лёгкая кавалерия рванулась вперёд. Их тени мелькали далеко впереди. Солнце стояло ещё довольно низко. «Всеотец, может быть, уже только второй час дня», – подумала Баллиста. Снова град стрел обрушился на римскую колонну. Снова нечеловеческий грохот, когда зловещая сталь и бронза наполнили воздух. Действуя инстинктивно, Баллиста поймал стрелу щитом, удар отозвался в руке. Он увидел, как наконечник стрелы отскочил от шлема Максимуса. Он оглянулся, чтобы убедиться, что Калгак и Деметрий в безопасности. Он попытался ободряюще улыбнуться напряжённому греческому юноше. Внезапно перед ним оказался Альбин.

«Вам лучше встать в начало колонны».

Баллиста кивнул и махнул рукой своей свите, чтобы они следовали за ним. Пока они проскакали между колоннами пехоты и кавалерии, Баллиста размышлял о том, что же могло быть настолько важным, чтобы заставить командира конницы III Пальмиренорума лично обратиться к нему. Нагрузка на тыл колонны всегда была выше, чем на передовую. Поэтому каждый день Баллиста менял отряды на двух стоянках. В обоих местах Альбин проявил себя спокойно и умелым. У Баллисты было далеко не лучшее предчувствие.

Когда они достигли головы колонны, Баллиста на несколько секунд выглянул из-за щита. Ничего неожиданного он не увидел: летящие стрелы, персы, пыль. Он пригнулся и снова взглянул. На этот раз он увидел: пешие Сасаниды, стреляющие из луков и пращей.

«Чёрт побери, пехота».

Он услышал позади себя, как Деметрий спросил Максимуса, почему это важно.

«Значит, этих ублюдков гораздо больше, чем мы думали», — голос хибернца звучал смиренно. «Это не кавалерийский рейд, а полномасштабная грёбаная армия».

«Надо пресечь это в зародыше, – подумал Баллиста. – Не думай, действуй». Он повторил эту мантру пару раз, затем, отложив щит, отражая летящие под его знаменем снаряды, приподнялся в седле и крикнул ближайшим воинам: «Куча рептилий без лошадей – кого это волнует? Все знают, что у них бараньи сердца. У них нет яиц, чтобы сражаться пешком. А их большие, мешковатые штаны означают, что они не могут бегать. Тем более, что нам придётся их убить в Цирцезии. Помните: каждый из них носит всё своё богатство, зашитое за пояс – богатые трусы, которые не умеют бегать!»

По передовой прокатился тонкий лик.

Шквал стрел затих и затих, когда они отступали назад от колонны. С незаметной подсказкой Деметрия, Баллиста окликал по имени проезжающих мимо воинов. Ноги пехотинцев уже были покрыты белой пылью, словно на гумне.

В конце колонны они увидели Ацилия Глабриона и Нигера под красным знаменем Первого парфянского полка всадников. У молодого патриция на щеке была ужасная рана. Все они приветствовали друг друга.

«Мы сделаем то, что приказано, и будем готовы к каждому приказу. В следующий раз ты должен позволить мне повести людей вперед, просто короткая, спланированная атака, чтобы прогнать этих козлоглазых ублюдков», — на одном дыхании произнес Ацилий Глабрион.

«Нет, мы держим оборону до Цирцезия».

Неожиданно к ним присоединился Нигер: «Командир кавалерии прав. Солдаты больше не выдержат. Пехотинцам приходится отступать, пытаясь защититься. Моя кавалерия теряет лошадей и людей и не может дать отпор. Ни один солдат не сможет выдерживать это вечно».

«Нет, я знаю, это трудно, но до Цирцезия уже недалеко. Тогда мы все как один атакуем. Если мы атакуем слишком рано, если мы не атакуем все вместе, у нас не будет шансов разбить их, и мы рискуем погибнуть». Северянин посмотрел на их недоверчивые лица. «Я знаю, это пытка, но ненадолго». Затем, снова опираясь на рога седла, он поднялся и крикнул солдатам: «Рептилии храбры только на расстоянии. До Цирцезия уже недалеко, а там можете убивать сколько душе угодно». Он помолчал. Раздались не слишком убедительные возгласы. «Помните: все они богаты, как Крез. Они носят всё своё золото за поясами, спрятанные в одежде, может быть, засунутые в задницы, кто знает. Сегодня вечером в нашем лагере не будет ни одного бедняка». На этот раз возгласы были громче.

Баллиста развернул коня. Он пристально посмотрел сначала на Ацилия Глабриона, затем на Нигера. «Держите строй до моей команды: шесть трубных звуков. Держите строй до Цирцезия».

К тому времени, как Баллиста и его свита достигли своего места, а «Equites Singulares» находились в центре колонны кавалерии, персы снова нанесли удар. Теперь пыль висела так густо, что было видно не дальше, чем пастух может бросить палку. Стрелы пронзили мрак прежде, чем показались всадники. Воздух снова наполнился ужасными, нечеловеческими звуками.