Баллиста энергичным жестом подзывал гонца к себе. «Скачите к легату Аврелиану, который находится с пехотной колонной. Скачите как можно быстрее. Передайте ему, что я хочу, чтобы он вывел пятьсот легионеров к передовой линии армии. Я хочу, чтобы они разбились на пять отрядов по сто человек. Между каждым отрядом должно быть достаточно места для нашей кавалерии. Как только мои люди пройдут, он должен подготовить их к тому, чтобы задние ряды выстроились в непрерывную линию. Они должны быть готовы сомкнуть щиты и отразить атаку кавалерии. Понятно? Хорошо, теперь идите».

Гонец исчез на севере, и мир Баллисты замедлился до мучительно черепашьего темпа. По его сигналу ближайший к врагу ряд всадников развернулся и последовал за ним, пока он уходил галопом. Сасаниды ринулись за ними с воплями и воем. Их стрелы, выпущенные почти в упор, свистели у спин всадников, у крупа лошадей. Стрел было так много, что некоторым приходилось искать незащищенные места или даже пробивать доспехи навылет. Люди и лошади кричали, падали, корчились в пыли. Римляне прорвали вторую линию, и Сасаниды немного отступили.

Баллиста посмотрел на римскую армию. Легионеров Аврелиана всё ещё не было видно. Он взглянул на Сасанидов. Видно было только бесчисленное множество конных лучников и клубы пыли – никаких следов грозных клибанариев.

Баллиста снова подала сигнал, и ближайшая к врагу линия конницы развернулась и ускакала прочь. Сасаниды снова ринулись вперёд. Снова полетели стрелы, и люди, и животные почувствовали острую боль и упали. В этих ужасных повторениях, в этом мучительно медленном бегстве от ужасающей угрозы, которую нельзя было увидеть, но о которой можно было знать.

Стрела вонзилась в щит Баллисты. Её перья были окрашены в алый цвет. Он с удивлением увидел, что в щит вонзились четыре стрелы. Прежняя ясность боевого спокойствия исчезла, оставив его словно в трансе. Он взял себя в руки и посмотрел на войско. Наконец. Вот они. Он разглядел легионеров Аврелиана. Они были примерно в двухстах шагах от него, бежавших трусцой вдоль фронта армии.

Баллиста обернулся, чтобы посмотреть на Сасанидов. Видно было только конных лучников и пыль. Он подал сигнал, и передний ряд Equites Singulares последовал за ним. И что-то изменилось. Стрелы всё ещё падали, но уже не так много и выпущенные не так близко. Баллиста развернулся в седле. По-прежнему ничего не было видно, кроме конных лучников и пыли. Почти небрежно он отбил стрелу щитом. Все восточные всадники галопом уносились от Евфрата, на восток. У берега реки уже никого не было. Баллиста рассеянно заметил маленькие галеры на реке, увидел, как их торсионные артиллерийские болты мчатся вслед за персами. Надо не забыть похвалить Турпио за его инициативу… Баллиста махнул трубачу и знаменосцу Баргасу… Если бы я снова увидел этого мерзавца. Он посмотрел на римскую армию. Она была примерно в ста пятидесяти шагах от него. Войска Аврелиана ещё не успели занять позиции. Ничего не поделаешь. Нужно было действовать немедленно. Он отдал приказ: отступать всем, каждый за себя.

Тяжело облачённому коню требуется некоторое время, чтобы разогнаться до полной скорости. Но страх легко передаётся от человека к коню. Вскоре все «Equites Singulares», как под командованием Мукапора, так и с Баллистой, неслись галопом по равнине. Всадники наклонились вперёд, лошади раздули ноздри, из раскрытых ртов текли струи слюны. Они мчались прямо и быстро, лишь при необходимости объезжая заросли верблюжьей колючки.

Баллиста оглянулся через плечо. Конные лучники исчезли, мчась галопом на северо-восток, чтобы обойти фланг основных сил римской армии, а их место заняли клибанарии. Не более чем в ста шагах от них, насколько хватало глаз, сплошная стена из стали, бронзы, кожи и рога. Земля дрожала под копытами коней, а воздух над ними сверкал от знамен, развевающихся вымпелов – жёлтых, фиолетовых, красных – и зловещих, сверкающих наконечников копий.

Баллиста ехал изо всех сил, но не загонял Бледного Коня на пределе своих возможностей. Он был достаточно спокоен. Сасанидским клибанариям приходилось держать строй. Они не могли мчаться во весь опор, как бегущие римляне. Всё должно было быть в порядке.

Бледный Конь обогнул колючие кусты. Рядом и позади него Баллиста услышал звук, похожий на скуление. Деметрий наполовину спрыгнул с коня, отчаянно цепляясь за его шею. Всадника не было, юноша, должно быть, слетел с коня, когда его конь увернулся от острой верблюжьей колючки. На глазах у Баллисты хватка греческого юноши ослабла, и он покатился по твердой, пыльной земле. Не раздумывая, Баллиста натянул поводья, схватил коня Деметрия под уздцы и повернул назад. Мальчик был на ногах. Он что-то бормотал, пока северянин вел его коня. Греческий юноша оглянулся через плечо, увидел приближающихся клибанариев и прыгнул на коня. Он совершенно не рассчитал ситуацию и сполз обратно на землю.

«Времени предостаточно», — успокаивающе сказал Баллиста. Он окинул взглядом всё уменьшающуюся нейтральную полосу. Стальные забрала и кольчужные накидки, закрывавшие всё лицо ниже глаз, придавали клибанариям совершенно нечеловеческий вид.

Деметрий попытался ещё раз. Он приподнялся и застрял, извиваясь. Затем снова начал скользить. «Попробуй ещё раз», — сказала Баллиста. Клибанарии были уже близко. Северянина поразила холодная, суровая красота стального забрала, вылепленного в форме человеческого лица. Оно напомнило ему всадника на переулке Антиохии. Целая армия всадников хотела его убить.

Под цокот копыт и вздыбленную пыль Максимус натянул поводья. С присущей ему экономностью движений он перекинул правую ногу через шею коня и, словно кошка, приземлился на землю. Схватив его за шиворот и пояс, он забросил грека в седло. В мгновение ока Максимус снова вскочил на своего коня, когда тот побежал. Спустя мгновение все трое уже были в пути.

Они протиснулись сквозь узкую брешь в рядах легионеров и остановились. Их кони стояли, вздымаясь боками. Они слышали, как с грохотом ударились большие красные щиты III Скифского легиона. Они слышали, как легионеры опускали копья. Ни одна кавалерия на земле не стала бы атаковать строй пехоты. Они были в безопасности.

XI

Максимус вышел из тёмной тени палатки. Луна была большой и яркой, но часто легко следовать за человеком, не замечая его. Многое зависит от обстановки. Военный лагерь — хорошее место: ряды палаток, конные стойки, кучи фуража; в любое время суток люди бродят, некоторые пьяны. Ещё больше зависит от того, не думает ли преследуемый о том, что его преследуют.

Они уже были у реки. Обозные лодки, пришвартованные в три ряда, лязгали друг о друга, подгоняемые течением. Впереди, у частокола, Максимус услышал, как часовой выкрикнул пароль – «дисциплина», – а затем ответ – «глория». Он подождал немного, затем последовал. Клич: «дисциплина», ответ: «глория», и он оказался снаружи.

Снаружи всё было иначе. Тихо и пустынно. Огромная равнина, залитая лунным светом и открытая, тянулась на две-три мили, пока не встречалась с мерцающими огнями персидских костров. Справа от Максимуса протекала река с чёрными, маслянистыми водами. Вдоль берега реки подлесок был срезан примерно на пятьдесят шагов от частокола. Дальше шла роща деревьев – тополя с камышом, окаймляющими воду. Яркий лунный свет делал тени под деревьями очень чёрными.

Максимус тихо подошёл к деревьям. Он остановился в темноте, давая глазам привыкнуть. Он затаил дыхание. Сначала было совсем тихо, но затем он начал слышать обычные ночные звуки: шорохи и писк, отмечавшие жизнь и смерть каких-то мелких животных. Медленно, следя под ноги, высматривая признаки присутствия человека, он углубился в лес. Он не успел отойти далеко, как увидел его – у воды, неподвижно сидящего, прислонившись спиной к стволу дерева. Максимус, ступая очень тихо, начал обходить его, чтобы оказаться между лагерем Сасанидов и человеком.

«Перестань скакать, иди и садись», — сказал Баллиста.

Максимус слегка вздрогнул, потом очень внимательно осмотрелся и сделал, как его попросили. Он почувствовал себя более чем глупо.

Некоторое время они сидели молча, наблюдая за течением реки и слушая шепот камыша.

«Конечно, я думал, что могло бы заставить прославленного герцога Рипы бродить в одиночестве среди ночи?» Максимус не отрывал глаз от реки. «Конечно, это было бы очередное ночное посещение покойного и никому не оплакиваемого императора Гая Юлия Вера Максимина Фракийского».

Максимус наблюдал, как его доминус и друг с трудом оглядываются по сторонам, проверяя, не подслушивает ли кто-нибудь. Кроме Баллисты, только трое — его жена Юлия, телохранитель Калгак и сам Максимус — знали, что герцог Рипае время от времени в своих покоях видит ужасающее появление давно умершего императора, известного и ненавистного ему как Максимин Фракийский, — императора, умершего давным-давно из-за того, что шестнадцатилетний Баллиста, принеся сакраментум, воинскую клятву защищать его, вместо этого убил его в палатке.

«Нет, слава богам внизу, я не видел этого огромного ублюдка с той ночи, накануне падения Ареты».

Они снова замолчали. Максимус был уверен, что его друг вспоминал тот летний день много лет назад у стен Аквилеи, как мятежники напали на мёртвого императора, осквернили тело, отказались его похоронить, и демон Максимина Фракийского был обречён вечно скитаться по земле в вечных мучениях, преследуя убийцу. Не говоря ни слова, хибернец достал из сумки на поясе кусок вяленой говядины и передал его. Баллиста взяла кусок и начала жевать.

«Вчера всё могло пойти ещё хуже». Максимус не получил ответа, но всё равно продолжил: «Конечно, твой Глабрион потерял около пятидесяти своих людей, и твои Equites Singulares потеряли почти столько же, спасая этого глупого ублюдка, но могло быть и гораздо хуже. И хорошо, что рана Нигера несерьёзна — твой молодой аристократ, возможно, и не смог бы начать свою глупость, если бы первая же стрела не пронзила руку командира Equites I Parthi». Он передал ему ещё немного вяленой говядины и улыбнулся. «Это был отличный ход — приказать офицерам отдать запасных лошадей, чтобы сесть на спешенных солдат — действительно хороший ход».

«Ммм», — проворчал Баллиста.

«И наш молодой патриций сегодня вёл себя достаточно хорошо. Весь день рептилии только и делали, что скакали, как сумасшедшие, выпускали несколько стрел и снова убегали, а наш прекрасный молодой дворянин даже не пошевелился».

«Вы думаете, он нанял убийцу?» — спросил Баллиста.

«Ах, сомневаюсь. Скорее всего, это один из сыновей Макриана или даже те бораны, которые так высоко ценят тебя». На самом деле Максимус считал, что это, скорее всего, Ацилий Глабрион, но, как и многие в армии, он не верил в то, что может произойти, если между этим крупным северянином и римским аристократом случится серьёзный конфликт.

Они ещё немного посидели молча. У воды сильно пахло тиной и гниющим камышом.

Наконец Максимус снова заговорил: «Письма… должно быть, что-то в письмах терзает тебя». В тот же день, вскоре после полудня, как раз когда армия начала разбивать походный лагерь, из Зевгмы с севера прибыл небольшой курьерский катер. Писем для Максимуса не было, никогда не было – те немногие, кто хотел бы послать ему весточку, не могли писать. Без укола ревности хибернец наблюдал, как Баллиста принимает две почтовые связки: одну с орлом в императорском пурпуре, другую – с Эросом, заводящим артиллерийское орудие.

«Нет», — ответил Баллиста. «Я не возражаю против исполнения указаний Валериана Августа, Пия, Феликса, великого понтифика, и приказа всем в армии принести жертвы богам природы». Он поднял руку и прервал Максима, прежде чем тот успел что-либо сказать. «Конечно, — продолжил Баллиста, — это направлено против христиан. Любой, кто не принесёт жертвы, должен быть отправлен в какое-нибудь неприятное место внутренней ссылки, а если и там он продолжит проводить собрания или посещать места, известные как кладбища, его следует казнить. И кто, кроме последователей распятого бога, назовёт некрополь кладбищем?»

«Я не это имел в виду. Я был…» — Максимус снова замолчал.

«Сомневаюсь, что у нас в армии много христиан. То немногое, что я о них знаю, говорит о том, что военная жизнь им не по вкусу. Каждое утро поклоняться знаменам и приносить все остальные официальные жертвы – корову царице Юноне, быка божественному Адриану и всё такое – думаю, убеждённого христианина невозможно убедить ни в чём подобном. А ещё есть пацифизм – их бог велел им никогда не убивать».

«Чепуха, это не может быть правдой».

«Ну, я слушал одного из них в Антиохии — он разглагольствовал на улице, известной как Челюстная кость, их там, кажется, было много, как мух, — и, кажется, именно об этом он и говорил: «Не убий».

«Не убий, придурок. Это рецепт религии без будущего». Максимус был рад, что Баллиста заговорила, хотя и сознательно избегал того, что его беспокоило.

«Тем не менее, я, пожалуй, отложу исполнение приказа, пока с сасанидскими рептилиями не будет покончено, так или иначе. Мало ли, вдруг, если прямо приказать принести жертву богам природы, какой-нибудь тайный христианин-солдат вдруг вновь обретёт свои принципы. Вы замечали, как это бывает с людьми, которые склонны беспокоить богов — их принципы приходят и уходят? А как насчёт высокомерия проклятых римлян? Их боги — всего лишь боги природы».

«Надо сказать, они гораздо ближе к тем богам, которым мы с тобой поклонялись в молодости, гораздо ближе, чем преступник на кресте», — сказал Максимус.

«Что ж, Воден Всеотец позволил себе висеть на дереве в агонии в течение девяти дней».

«На самом деле я говорил о другом письме. От вашей жены».

Баллиста ухмыльнулся, обнажив в темноте белые зубы, но ничего не сказал.

«Дома всё в порядке? С мальчиком всё в порядке?»

«С Исангримом все в порядке».

«А домина?»

«С ней тоже все в порядке».

«Боги всевышние, мужик, ты же не думаешь, что в твоем стойле лягается чужой мул?»

Баллиста тихо рассмеялась. «Прекрасный оборот речи, но нет, это не то, что я думала».