Пролог (Осень 256 г. н.э.)
Сирийская пустыня между рекой Евфрат и городом Пальмира (осень 256 г. н.э.)
Они ехали, спасая свои жизни. В первый день в пустыне они ехали изо всех сил, но всегда в пределах возможностей своих лошадей. Они были совершенно одни, и погони не было видно. В тот вечер в лагере, среди приглушённых, усталых разговоров, теплился хрупкий оптимизм. Утром он был безвозвратно разрушен.
Когда они поднялись на небольшой гребень, Марк Клодий Баллиста, герцог Рипа, съехал с неровной дороги и пропустил остальных тринадцать всадников и одну вьючную лошадь. Он оглянулся туда, откуда они пришли. Солнце ещё не взошло, но его лучи уже начали рассеивать ночную тьму. И там, в центре расползающегося полукруга таинственного жёлтого света, как раз там, где через несколько мгновений солнце должно было появиться из-за горизонта, виднелся столб пыли.
Баллиста внимательно изучал её. Колонна была плотной и одинокой. Она поднималась прямо и высоко, пока ветерок в верхних слоях воздуха не уносил её к югу и не рассеивал. В плоской, безликой пустыне всегда было трудно оценить расстояние. Четыре или пять миль; слишком далеко, чтобы понять, что её вызвало. Но Баллиста знал. Это был отряд людей. Здесь, в глубокой пустыне, это должен был быть отряд всадников; на лошадях, верблюдах или и на тех, и на других. Опять же, расстояние было слишком велико, чтобы точно оценить численность, но чтобы поднять такое количество пыли, их должно было быть в четыре или пять раз больше, чем ехало с Баллистой. То, что столб пыли не отклонялся влево или вправо, а, казалось, поднимался совершенно прямо, говорило о том, что они следуют за ними. С каким-то пустым чувством Баллиста принял это как должное — враг преследовал их, по их следу шёл большой отряд сасанидской персидской конницы.
Оглядевшись, Баллиста заметил, что его спутники остановились. Их внимание было приковано к нему и к облаку пыли. Баллиста вывел их из своих мыслей. Он оглядел всё на 360 градусов. Открытая, слегка волнистая пустыня. Песок с густой россыпью мелких острых серовато-коричневых камней. Достаточно, чтобы спрятать мириады скорпионов и змей; ничто не спрячет человека, не говоря уже о четырнадцати всадниках и пятнадцати лошадях.
Баллиста повернулся и направил своего коня к двум арабам в центре строя.
«Если ехать быстро, сколько времени потребуется, чтобы добраться до гор?»
«Два дня», — без колебаний ответила девушка. Батшиба была дочерью охранника каравана. Она уже проходила этим путём со своим покойным отцом. Баллиста доверился её суждениям, но взглянул на другого араба.
«Сегодня и завтра», — сказал наемник Хаддудад.
Под звон конской сбруи Турпио, единственный оставшийся в живых из первоначального отряда римский офицер под командованием Баллисты, остановился рядом с ними.
«Два дня до гор?» — спросил Баллиста.
Турпио красноречиво пожал плечами. «Кони, враг и боги пожелают».
Баллиста кивнул. Он приподнялся, опираясь на передние и задние рога седла. Он посмотрел в обе стороны вдоль строя. Он полностью завладел вниманием своего отряда.
«За нами гонятся рептилии. Их много. Но нет оснований полагать, что они нас догонят. Они отстают на пять миль или больше. Два дня пути, и мы в безопасности в горах». Баллиста не только увидел, но и почувствовал невысказанные возражения Турпио и двух арабов. Он остановил их холодным взглядом. «Два дня, и мы в безопасности», — повторил он. Он оглядел строй. Никто больше не произнес ни слова.
С нарочитым спокойствием Баллиста медленно направил коня в голову шеренги. Он поднял руку и подал им знак ехать дальше. Они легко перешли на галоп.
Позади них солнце поднималось над горизонтом. Каждый небольшой холмик в пустыне был позолочен, каждая крошечная впадина – лужицей чернильно-черного цвета. Пока они ехали, их тени мелькали далеко впереди, словно тщетно пытаясь убежать.
Небольшая колонна не успела далеко уйти, как случилось нечто ужасное. Раздался крик, резко оборвавшийся, а затем ужасный грохот. Баллиста резко повернулась в седле. Солдат и его конь упали; конечности и снаряжение превратились в дергающийся клубок. Всадник откатился в сторону. Лошадь остановилась. Солдат поднялся на четвереньки, всё ещё держась за голову. Лошадь попыталась подняться, но упала с почти человеческим криком боли. Передняя нога была сломана.
Заставив себя не обращать внимания на облако пыли, оставленное преследователями, Баллиста отдал несколько приказов. Он спрыгнул с коня. Поскольку речь шла о выносливости, жизненно важно было при любой возможности разгрузить спину коня. Максимус, раб-хибернец, последние пятнадцать лет служивший телохранителем Баллисты, ласково поднял коня на ноги. Он тихо разговаривал с ним на языке родного острова, расседлав его и уведя с тропы. Конь доверчиво пошёл за ним, трогательно подпрыгивая на трёх здоровых ногах.
Баллиста отвёл взгляд, увидев, как его телохранитель, Калгакус, снимает поклажу с единственной вьючной лошади. Пожилой каледонец был рабом отца Баллисты. С самого детства Баллисты в северных лесах Калгакус был рядом с ним. Теперь, с ворчливым выражением на своём некрасивом лице, каледонец распределил между всадниками столько провизии, сколько смог. Бормоча себе под нос, он аккуратно сложил то, что не поместилось. Он оценивающе посмотрел на неё, затем задрал тунику, спустил штаны и обильно помочился на брошенные припасы. «Надеюсь, сасанидским ублюдкам понравится», — заявил он. Несмотря на крайнюю усталость и страх, а может быть, именно из-за них, несколько человек рассмеялись.
Максимус вернулся, чистый и спокойный. Он поднял военное седло и повесил его на спину вьючной лошади, тщательно затянув подпруги.
Баллиста подошёл к упавшему солдату. Он сидел. Мальчик-раб Деметрий промокал рану на лбу. Баллиста задумался, был бы его молодой грек-секретарь таким же внимательным, если бы солдат не был таким красивым, но, раздосадованный собой, отбросил эту мысль. Вместе Баллиста и Деметрий подняли солдата на ноги – «Правда, я в порядке!» – и посадили его на бывшую вьючную лошадь.
Баллиста и остальные снова сели в седла. На этот раз он не удержался и посмотрел на вражескую пыль. Она была заметно ближе. Баллиста подал сигнал, и они двинулись мимо того места, где лежал кавалерийский конь. Поверх растекающейся лужи тёмно-красной артериальной крови виднелась светло-розовая пена, образовавшаяся от отчаянных попыток животного дышать через перерезанное трахею.
Большую часть времени они шли галопом, быстрым, покрывающим землю. Когда лошади запыхались, Баллиста отдавал приказ, и они спешивались, давали своим лошадям напиться – не слишком много – и давали им немного еды: хлеб, размоченный в разбавленном вине. Затем они шли шагом, держа поводья в руках, пока лошади не отдышались, и всадники не смогли снова забраться в седло. День тянулся бесконечно. Они ехали так быстро, как только могли, выжимая из лошадей все соки, постоянно рискуя упасть из-за усталости. И всё же каждый раз, когда они смотрели, пыль их невидимого врага становилась всё ближе.
Во время одного из пеших походов Батшиба подошла к Баллисте на лошади. Он не удивился, когда Хаддудад появился с другой стороны. Лицо арабского наёмника было непроницаемо. «Завистливый ублюдок», – подумал Баллиста.
Некоторое время они шли молча. Баллиста взглянул на Батшибу. В её длинных чёрных волосах была пыль, пыль размазалась по высоким скулам. Краем глаза Баллиста наблюдал за её движениями, за движением её грудей. Под мужской туникой они, очевидно, были свободны. Он поймал себя на мысли о том единственном разе, когда видел их: округлую оливковую кожу, тёмные соски. Всеотец, должно быть, я теряю контроль, подумал Баллиста. За нами гонятся, чтобы спасти наши жизни, по этой адской пустыне, а я думаю только о сиськах этой девушки. Но, Всеотец, Исполняющий Желания, какие же это были прекрасные сиськи.
«Извините, что это было?» Баллиста поняла, что разговаривала с ним.
«Я спросил: «Зачем вы солгали своим людям?» — голос Батсибы был тихим. За грохотом снаряжения, тяжёлыми шагами и тяжёлым дыханием людей и лошадей её не было слышно за пределами этих троих. — Вы уже проходили этим путём. Вы знаете, что мы не будем в безопасности, когда доберёмся до гор. Есть только одна тропа через высокогорье. Нас было бы легче преследовать, даже если бы мы распутывали нить».
«Иногда ложь может стать правдой», — усмехнулся Баллиста. Он почувствовал странное головокружение. «Ариадна дала Тесею клубок ниток, чтобы он нашёл выход из лабиринта, когда тот пошёл убивать Минотавра. Он обещал жениться на ней. Но бросил её на острове Наксос. Если бы он не солгал, Ариадна не вышла бы замуж за бога Диониса, у Тесея не было бы сына по имени Ипполит, а Еврипид не смог бы написать трагедию с таким названием».
Ни Батшиба, ни Хаддудад не проронили ни слова. Оба странно смотрели на него. Баллиста вздохнул и начал объяснять: «Если бы я сказал им правду – что персы вполне могут настигнуть и убить нас до гор, и что даже если мы доберёмся до них, они, вероятно, всё равно нас убьют, – они, возможно, сдались бы, и на этом всё бы закончилось. Я дал им надежду, к которой можно стремиться. И кто знает, если мы доберёмся до гор, там мы, возможно, найдём себе убежище».
Баллиста внимательно посмотрел на Хаддудада. «Я помню, дорога проходит через несколько оврагов». Наёмник лишь кивнул. «Подходит ли какой-нибудь из них для засады?»
Хаддудад не торопился с ответом. Баллиста и Батшиба молчали. Арабский наёмник долгое время служил отцу Батшибы. Они знали, что он человек здравого смысла.
«Рога Аммона, недалеко от гор — отличное место для охоты».
Баллиста подал знак, что пора снова садиться в седло. Подтягивая своё уставшее тело, он наклонился к Хаддудаду и тихо обратился к нему: «Скажи мне, прежде чем мы доберёмся до Рогов Амона, если доберёмся до них».
Ночь в пустыне опустилась быстро. Солнце только что стояло высоко в небе, а в следующий миг уже клонилось к закату. Внезапно спутники Баллисты превратились в чёрные силуэты, и на землю навалилась тьма. Луна ещё не взошла, и, даже если лошади были ещё не готовы к спуску, продолжать путь при звёздном свете считалось небезопасным.
Недалеко от тропы они разбили лагерь почти в полной темноте. По приказу Баллисты горели только три фонаря с закрытыми ставнями. Их установили лицом на запад, в сторону от преследователей, и, когда лошади успокоятся, их следовало погасить. Баллиста поглаживал своего коня, шепча тихие, ничего не значащие ласковые слова на ухо серому мерину. Годом ранее он купил Бледного Коня в Антиохе. Мерин служил ему верой и правдой, и он очень любил это доброе животное. Запах разгорячённой лошади, столь же приятный для Баллисты, как запах травы после дождя, и ощущение мощных мышц под гладкой шерстью успокаивали его.
«Доминус». Голос солдата, подгонявшего коня, прервал раздумья Баллисты. Солдат промолчал. В этом не было необходимости. Лошадь всадника хромала, как кошка. Как это часто случалось в случае необходимости, из темноты появились Максимус и Калгакус. Не говоря ни слова, пожилой каледонец взял на себя заботу о Бледном Коне, а телохранитель присоединился к Баллисте, осматривая другую лошадь. Они обошли её, заставили пустить рысь, осмотрели копыта. Всё было безнадёжно. Дальше она идти не могла. Слегка дернув подбородком, Баллиста махнул Максимусу, чтобы тот увёл её.
Солдат замер, выжидая. Только глаза выдавали его страх.
«Мы будем следовать обычаю пустыни», — услышав слова Баллисты, мужчина глубоко вздохнул. «Передай всем, пусть собираются».
Баллиста взял свой шлем и глиняный кувшин с вином, поставил их на землю рядом с одним из фонарей и полностью открыл его. Небольшая группа образовала круг в свете, присев в пыли. Резкий свет фонаря падал на их напряжённые лица, подчёркивая их черты. Где-то залаяла пустынная лиса. После этого стало совсем тихо.
Баллиста взял кувшин с вином, откупорил пробку и сделал большой глоток. Вино першило в горле. Он передал кувшин соседу, тот выпил и передал дальше. Максимус вернулся и сел на корточки.
«Девушка не будет включена», — голос Баллисты прозвучал громко.
'Почему нет?'
Баллиста посмотрела на говорившего солдата. «Я здесь командую. У меня есть власть».
«Мы выполним приказ, и будем готовы к любому приказу». Солдат опустил глаза, ровным голосом произнося ритуальные слова. Батшиба встала и ушла.
Когда пустой кувшин передали Баллисте, он бросил его к его ногам. Он поднял правый ботинок и опустил его на кувшин. Раздался громкий треск, затем серия резких звонов, когда кувшин разбился. Следя за происходящим, он топнул каблуком ещё три, четыре раза, разбивая сосуд на мелкие осколки. Он присел и отобрал тринадцать осколков одинакового размера, которые разложил в ряд. Он взял два из них. Одним он нацарапал на другом единственную греческую букву «тета». Он сгреб все тринадцать осколков, бросил их – двенадцать пустых и один с меткой – в свой перевёрнутый шлем и загрохотал ими.
Баллиста стоял и держал шлем. Все смотрели на него так, словно в нём сидела гадюка. В каком-то смысле так оно и было. Баллиста почувствовал, как сердце его колотится, а ладони вспотели, когда он повернулся и протянул шлем человеку слева.
Это был писец из Северной Африки, тот, кого звали Ганнибалом. Он не колебался. Его взгляд встретился с взглядом Баллисты, когда он просунул руку в шлем. Пальцы его сжались. Он вытащил кулак, перевернул его и разжал. На ладони лежал безымянный осколок. Не выказывая никаких эмоций, он бросил его на землю.
Следующим был Деметрий. Греческий юноша дрожал, в его глазах читалось отчаяние. Баллиста хотел утешить его, но знал, что не сможет. Деметрий посмотрел на небеса. Губы его беззвучно шептали молитву. Он неловко сунул руку в шлем, чуть не выбив его из рук Баллисты. Двенадцать осколков звякнули, когда пальцы мальчика перебирали их, делая свой выбор. Внезапно он отдёрнул руку. В его пальцах оказался немаркированный керамический осколок. Деметрий выдохнул, почти всхлипнув, и глаза его наполнились слезами.