«Ты готов к войне?» Слова молодого патриция затерялись, перелетели через плечо, потонули в стуке копыт, звоне оружия и доспехов.

Он увидел канал за мгновение до того, как они вошли в него. Его конь словно исчез из-под ног. Только высокие рога на задней части седла удержали его от падения. Конь встал на ноги. Ацилий Глабрион больно плюхнулся в седло. У него перехватило дыхание. Они с хлюпаньем пересекли ручей. Дно ручья было гладким, вода доходила ему не выше скакательного сустава. Ацилий Глабрион услышал собственные рыдания, сгорбившись от боли, пытаясь снова вдохнуть воздух.

Дальний берег был перед ним. Слава богам, он был не слишком крутым. Когда его конь собрался, Ацилий Глабрион поднял голову. На него сверху смотрело свирепое бородатое лицо. Перс что-то крикнул на своём непонятном языке, его зубы сверкали белизной среди чёрной бороды. Длинный клинок сасанидской кавалерии блеснул. Ацилий Глабрион вспомнил, что не обнажил свой меч. Держась одной рукой за седло, он вырвал его из ножен, пока они карабкались вверх по склону.

Его конь вывез их через вершину холма на яркое солнце. Перс исчез. Все персы исчезли. Ближайший был в двадцати шагах, его лук стучался о бок коня, из-под копыт поднимались клубы пыли. Они бежали. Все рептилии бежали.

«За ними. Не дайте им уйти». Ацилий Глабрион продолжал бить. Успокаивающий звук его людей, следующих за ним, вселял уверенность. Carpe diem. Он громко смеялся.

Персы были лёгкой конницей. Они мчались быстро. Не обременённые доспехами, в ярких одеждах, сверкающих на утреннем солнце, они отрывались от римской тяжёлой конницы. Справа, у Евфрата, Ацилий Глабрион увидел привязанных лошадей и пеших сасанидов, снующих вокруг. Он оглянулся через плечо. Буцинатора нигде не было видно. Но знаменосец Первой конницы был близко. Он махнул рукой, приглашая воина следовать за ним, и направился к берегу реки. Он больше не оглядывался. Он знал, что воины последуют за знаменем.

Внизу, у берега, персы бросали кирки, перерезали конские поводья, вскакивали в седла и пришпоривали лошадей. Разрыв быстро сократился. Ацилий Глабрион выбрал своего человека: высокий, худой перс, отчаянно бежавший вдали от своего коня. Его мешковатые штаны хлопали на бегу. Когда Ацилий Глабрион догнал его, тот оглянулся. Ацилий Глабрион наклонился с седла, взмахнув длинным клинком по дуге. Перс вскинул руку, закричав, его козлиные глаза были полны ужаса. Клинок вонзился в цель. Удар вывернул плечо Ацилия Глабриона, едва не вырвав рукоять из его руки. Перс упал, и конь пронёс Ацилия Глабриона мимо.

«За ними. Не дайте им уйти». Наклонившись вперёд в седле, Ацилий Глабрион погнал коня. Персидская лёгкая кавалерия удалялась. Он сильнее пришпорил коня. Звук римского буцинатора, играющего «Отбой», пронзил его сознание. Как смеет этот ублюдок без приказа? Ацилий Глабрион огляделся. Разбросанные по всему крылу римские катафрактарии, стоявшие ближе всего к нему, замедляли шаг, натягивали поводья и останавливались. Он смотрел вслед персам. Возможно, это было к лучшему. Рептилии уходили от погони. Южный ветер гнал пыль от их перелета ему в лицо. Он остановил коня.

Это было глупо. Он не заметил. Теперь, когда заметил, ему было всё равно. У него было ещё десять таких же хороших вещей с обозом. Он весь вспотел. Его меч был скользким от крови Сасанидов. Сердце пело.

Пока хромое животное спускалось к берегу реки, Ацилий Глабрион насчитал шесть персидских трупов, великолепные цвета их одежд потускнели от пыли и крови. Один из них был его. Он не был уверен, какой именно. Это не имело значения. Он первым убил своего человека.

Озадаченный Ацилий Глабрион смотрел на кирки, лопаты и другие инструменты, разбросанные по берегу реки. Персы копали. И тут он понял, что они задумали. Хитрые восточные юнцы, слишком трусливые, чтобы противостоять римской стали, пытались привлечь на свою сторону природу. Они рыли насыпь, чтобы затопить земли между Евфратом и скалами. Ещё немного, и им бы это удалось. Что ж, он положил этому конец. Снова рассмеявшись во весь голос, он лягнул своего хромого коня. Carpe diem. Это был его день, его победа. Славная победа. Если твой меч слишком короток, сделай шаг вперёд.

Х

Восход солнца обычно радовал Баллисту. Сегодня – нет. Он был с разведчиками, примерно в миле от походного лагеря. Он сидел на Бледном Коне, наблюдая, как небо над скалами окрашивается в нежно-лимонно-жёлтый цвет. Небольшой ястреб охотился – чёрный горбатый силуэт на фоне прекрасного неба. Ничто из этого не поднимало ему настроения.

Гай Ацилий Глабрион был глупцом, непокорным, высокомерным глупцом. Вчера он нарушил приказ. Его упрямая атака рассеяла парфянских всадников, измотала их лошадей – лёгкая добыча, которую устроили Сасаниды. Атака оставила армию в смятении, авангард полностью открыт, если бы Сасаниды были готовы к атаке. Он накликал полную катастрофу. Но этого не произошло. Сасаниды не устроили ловушку, не подготовили контратаку. Этот глупец не только ускользнул от ответственности, но и не позволил врагу саботировать дамбу и ирригационные шлюзы, не дал ему затопить путь, по которому должна была пойти римская армия. Если бы они это сделали, армия бы остановилась на своём пути, задержалась бы на несколько дней. Несносный глупец вернулся героем в своих собственных глазах и даже в глазах многих своих людей.

Несмотря на всю свою злость, Баллиста каким-то образом нашёл в себе силы дождаться относительного уединения в его палатке, прежде чем отчитать Ацилия Глабриона. Это ни к чему хорошему не привело. Вчерашняя глупость лишь укрепила патрицианскую гордость молодого офицера. Шесть убитых персов, а он имел наглость говорить о славной победе. Баллиста сомневался, что вдовы четырёх погибших солдат из Equites I Parthi воспримут это так же. Поглаживая свои нелепо уложенные локоны, Ацилий Глабрион заговорил о знаменитой celeritas Юлия Цезаря. Не желая слушать лекцию о пользе быстрых действий от молодого глупца, Баллиста без колебаний отпустил его. Если бы только он мог так же без промедления отстранить его от командования! Но полководец не мог. Ацилий Глабрион был назначен лично императором. Этот глупец должен был остаться командиром кавалерии, и хуже всего было то, что теперь, укрепившись в своём неподчинении, он ещё меньше будет готов подчиняться приказам Баллисты. Выглядело это нехорошо — непокорный, высокомерный глупец, а возможно, и убийца… Кто лучше подходил под описание молодого эвпатрида, данное убийцей? По крайней мере, он не покушался на жизнь Баллисты со времён Антиоха.

В гневе Баллиста попытался выкинуть патриция из головы. Он переключил внимание с неба на местность, которую предстояло пересечь его армии. Здесь скалы начинали уходить на запад, открывая широкую, почти безликую равнину между собой и Евфратом. Идеальная местность для конницы. Идеальная для Сасанидов; плохая для римлян.

Громкий звук труб возвестил о том, что армия снимается с лагеря. Баллиста повернулся в седле, чтобы посмотреть. Он хотел изучить установленный им порядок марша – увидеть его как бы со стороны, глазами противника. Сразу же стали видны четыре параллельные колонны, составлявшие сердцевину строя. Сначала на реке около сотни лодок всех форм и размеров гребли, гребли и устанавливали на позиции шестами. Вокруг неуклюжих транспортов мчались пять маленьких однорядных галер, рыская, словно овчарки. Баллиста был рад, что приложил усилия, чтобы найти и реквизировать галеры, частично укомплектовав их экипажи опытными лодочниками из III Скифского легиона. Ещё больше он был рад тому, что ему удалось заставить военачальника в Цецилиане передать пять баллист, метающих стрелы, для установки на галеры. Галеры были маневренными. Их артиллерия имела гораздо большую дальность стрельбы, чем любой ручной лук или праща. Вряд ли у сасанидской конницы были лодки или артиллерия. Небольшие импровизированные боевые галеры дали Баллисте возможность командовать Евфратом. Это обеспечило один фланг его армии.

Затем, держась как можно ближе к берегу реки, двигалась сухопутная половина обоза – более трёхсот разномастных вьючных животных: ослов, мулов, верблюдов, лошадей и широкоплечих рабов. Где-то в этой ревущей, ревущей массе находились десять запасных лошадей Ацилия Глабриона и остальная часть его роскошной свиты. По крайней мере, последняя теперь ехала на спинах животных или людей, а не на громоздких повозках, которые застревали при малейшем намёке на трудности. Баллиста наблюдал, как всадники снуют взад и вперёд по колонне, пытаясь навести порядок. Он был рад, что прислал Турпио не только легионеров для галер, но и двадцать кавалеристов из Equites Singulares. Дело было не только в том, что они помогут Турпио контролировать неуклюжую сухопутную колонну; если всё пойдёт не так, у него за спиной будут хорошие люди, которые помогут ему выбраться из хаоса. Баллиста отогнал эту мысль. Он разозлился на себя за такую дурную мысль.

Dux Ripae переключил внимание с хвоста на зубы своей армии. Параллельно обозу ехала кавалерия: восемьсот тяжеловооруженных воинов, выстроившихся в колонну по четыре. Ацилия Глабриона было довольно легко заметить. Достаточно было лишь найти знамя передового отряда, Equites Primi Catafractarii Parthi, и посмотреть прямо перед ним на элегантную фигуру в алом с золотом, ехавшую в одиночестве. Немного позади, возвышаясь над пылью, возвышался собственный штандарт Баллисты, белый «дракон». Он отмечал середину колонны, где маршировали Equites Singulares. Заднее подразделение, Equites Tertii Catafractarii Palmirenorum, уже было полностью скрыто пылью.

Четвёртая, и последняя, колонна представляла собой прочный внешний панцирь, за которым укрывались остальные. Эта колонна была самой дальнею от реки. Здесь шла пехота, легион III Scythica, за которым следовал легион III Felix: две тысячи легионеров, шедших колонной шириной в четыре человека и глубиной в пятьсот. Им был дан точный порядок: два шага между рядами, чтобы лучники, четыреста армян и четыреста месопотамцев, могли свободно двигаться. Крепкий, пылкий Аврелиан занял свой пост в центре колонны.

Наконец, Баллиста обратил внимание на три отряда, не построенные в колонны. По фронту и тылу армии шли две тонкие линии лучников, превращая весь строй в пустой квадрат. Но как же тонка была линия впереди – всего двести сарацинов! Баллиста их не видел, но знал, что линия в арьергарде была немногим лучше – всего триста итуреев. Последний отряд, составлявший армию, тоже затерялся в пыли. Но где-то между колоннами кавалерии и пехоты находчивый Сандарио держал свои триста пятьдесят пращников, готовых поддержать любую часть каре.

Всё было довольно хорошо. Отдельные участки — речной фланг и пехотная колонна — были очень хороши. Но были и несомненные проблемы. Не хватало тяжёлой пехоты. Ещё пятьсот легионеров в авангарде и арьергарде, и каре стало бы практически неприступным — или, скорее, стало бы практически неприступным, если бы все подчинялись приказам и удерживали свои позиции.

Как бы то ни было, Баллиста беспокоился о повиновении своему приказу. Дело было не в двух колоннах обоза под командованием Турпио. Да, язвительный бывший центурион погряз в коррупции, когда северянин впервые встретил его. Турпио клялся, что его к этому принудили шантажом. Баллиста не знал, что именно сделало Турпио уязвимым для такого принуждения. Турпио утверждал, что всё решено, что подобное не повторится. Но кто знает. Баллиста пытался отмахнуться от всего этого. С тех пор Турпио более чем реабилитировал себя в бою, и Баллиста его ценил. Приходилось доверять своему суждению. Что же касается пехоты на другом фланге, сражавшейся «врукопашную», то Аврелиан, может быть, и был горяч, но, как ни парадоксально, он также был олицетворением дисциплины старого образца. У Баллисты не было особых проблем – в отличие от кавалерии. Все вернулось к Ацилию Глабриону.

Насколько велик урон, который может нанести молодой патриций? Баллиста займёт позицию среди Equites Singulares. Их не должны были напрямую коснуться глупости Ацилия Глабриона. Equites Tertii Catafractarii Palmirenorum ехали в арьергарде кавалерийской колонны. Баллиста находился между ними и Ацилием Глабрионом. Их префект, Альбин, был надёжным человеком, кадровым офицером со стажем. С ними всё должно было быть в порядке. Значит, во главе колонны оставались Equites Primi Catafractarii Parthi. И снова их префект, Нигер, был надёжным человеком. Баллиста велел Нигеру не позволять своим людям следовать за Ацилием Глабрионом, если тот попытается сделать что-нибудь глупое. Но послушают ли люди разумного префекта или блистательного патриция? Всеотец, не позволяй этому высокомерному молодому дураку возглавить их в очередной безумной атаке. А если он это сделает? Что тогда сделает Баллиста? Ждать, пока их изолируют, окружат, уничтожат? Или попытаться спасти их, рискуя погубить всю армию?

Максимус ехал между Баллистой и римской армией, прерывая свои тревоги. «Пора идти».

Сасанидские разведчики приближались лёгким, свободным галопом. Их было больше, чем прежде, возможно, сорок или пятьдесят. Они растянулись по равнине без определённого порядка. Время от времени, словно по прихоти, какой-нибудь всадник поворачивал, то направляясь к реке, то к скалам, то снова направляясь прямо к Баллисте и его небольшому отряду.

Где-то позади персидских разведчиков поднялось большое, кружащееся облако пыли. Ветра не было, и оно поднималось прямо и высоко. Его основание находилось в нескольких милях от них. Оно двигалось к ним.

«Это могут быть онагры», — с надеждой сказал Деметрий. «Турпио рассказывал мне, что когда на стадо диких ослов нападают львы, они сбиваются в плотную стаю, чтобы отпугнуть хищников. Он говорил, что пыль часто принимали за пыль, поднимаемую войсками». Молодой грек, желая успокоиться, продолжил: «Турпио здесь давно. Он знает, о чём говорит, знает эти равнины».

«Это могут быть онагры», — ровный тон ответа Баллисты свидетельствовал о том, что его мысли были совсем в другом месте.

«Пора идти», — повторил Максимус, уже громче. Словно очнувшись от грез, Баллиста понял, что сасанидские всадники приближаются на расстояние выстрела. Он поспешно подал сигнал и развернул Бледного Коня. Римляне мчались прямо и уверенно, спасая армию, лишь изредка огибая кусты верблюжьей колючки. За ними, словно ласточки, по равнине неслись воины с востока.