«Нет, мой дорогой трибун, мужчины добираются до ближайшего борделя на верблюде». Шутка Сандарио была не нова, но, подкреплённая вином, вызвала взрыв хохота. Офицеры всё ещё ухмылялись, трибун сарацинов готовился рассказать историю об осле и убийце, когда Калгак ввёл в комнату одного из Equites Singulares. Кавалерист тихо обратился к командиру своего отряда. Казалось, сообщение дошло за секунду-другую, но когда оно дошло, коровье лицо Мукапора потемнело от гнева.

«Как он, чёрт возьми, смеет… возмутительно… зубы перед хвостом, каждый раз, блядь». Мукапор с грохотом опустил чашку и, не слишком уверенно, поднялся на ноги. Он обратился к Баллисте: «Чёртово безобразие… мои люди – кавалерия, на хер им, если их лошади ёбаные».

«Ух ты, ух ты». Баллиста издал успокаивающий звук, точно так же, как он говорил лошади. Он улыбнулся. «Давай назад и попробуй ещё раз проехать по забору — понятия не имею, о чём ты говоришь».

«Гай Ацилий Глабрион только что приказал вывести некоторых лошадей моих людей из сарая, в котором я их поставил, чтобы укрыть эти чертовы телеги, на которых возят его имущество».

Улыбка Баллисты на мгновение застыла. Затем его лицо изменилось. «В самом деле?» — Здоровяк-северянин отпил. Остальные молчали. В их взглядах читалось не только алкогольное, но и ожидание. «Калгак, Деметрий, принесите факелы». Баллиста улыбнулся Деметрию, хотя почти ничего не видел, его глаза остекленели. «Мы собираемся создать комус».

С замиранием сердца Деметрий пошёл, как ему было велено. Греческая традиция, согласно которой после пирушки пьяные гуляки устраивали факельное шествие по улицам, редко приводила к чему-либо хорошему. Комус же принёс одни лишь неприятности.

Баллиста вела их по темным улицам. Их продвижение было медленным и шумным. Один или двое сбивались с шага, даже немного пошатывались. Деметрий подумал, что им повезет, если они не поранят друг друга горящими факелами. В странном смешении культур они запели походную песню римских легионов, такую же старую, как Юлий Цезарь: Домой мы возвращаем наших лысых блудников римлян, запирайте ваших жен. Все мешки с золотом, которые вы ему посылали, пошли его галльским шлюхам платить. К тому времени, как они добрались до сарая, за ними следовала толпа любопытных, гражданских и солдат. Баллиста рявкнул небольшой группе солдат, чтобы те открыли ворота. Они перестали недоверчиво смотреть и повиновались. Ворота распахнулись, и там, мягко поблескивая полированным деревом, стояли повозки Ацилия Глабриона. Баллиста спросил одного из солдат, разгрузились ли они. Мужчина пробормотал, что так он и думал.

«Вытаскивайте их, ребята», — голос Баллисты разносился хорошо. «Вытаскивайте их и сталкивайте в центре агоры».

Деметрий чувствовал, к чему всё идёт. Нехорошо. Повозки с задранными в воздух оглоблями были тесно сбиты в центре открытого пространства. Баллиста вышел вперёд из толпы комусов. Он потребовал масла. Ожидая, он взмахнул горящим факелом в воздухе. Масло прибыло. Баллиста бросил факел Максимусу, появившемуся словно из ниоткуда. Баллиста выплеснул масло на ближайшую повозку и бросил пустую амфору в другую, где она разлетелась на сотню осколков. Он жестом указал Максимусу, и тот вернул ему факел.

«В этой армии никто не нарушает приказы». Баллиста взмахнула факелом и бросила его через плечо. Факел со свистом пролетел по воздуху к залитой маслом повозке. Он приземлился, и мгновенно, с хрустом, вспыхнул огонь. Раздались радостные возгласы, и факелы остальных взметнулись в воздух. Первые густые, чёрные клубы дыма поднялись в ясное ночное небо.

Деметрий почувствовал движение в толпе на краю агоры. Баллиста и окружавшие его офицеры, не обращая на него внимания, передавали из рук в руки бурдюк с вином. Деметрий увидел Гая Ацилия Глабриона, с лицом, неподвижным, как у портрета в атриуме большого дома, наблюдавшего, как его повозки вспыхивают и начинают гореть.

Деметрий повернулся к толпе вокруг Баллисты. Они не заметили Ацилия Глабриона. Баллиста смеялся над чем-то, что говорил Аврелиан. В его кириосе было много того, что напоминало Деметрию героя его детства, Александра Македонского. В нём были мужество, открытость, импульсивная щедрость, но была и тёмная сторона – опасная, часто подпитываемая пьянством жестокость, которая редко выходила на поверхность. Сегодня Баллиста был не тем добрым Александром, который первым поджёг свои повозки, чтобы осветить обоз в далёкой Бактрии. Вместо этого он был пьяным Александром, поджигающим дворец персидских царей в Персеполе по наущению блудницы.

Деметрий оглянулся на Гая Ацилия Глабриона. Молодой патриций смотрел на Баллисту с нескрываемым отвращением. Был ли он тем молодым эвпатридом, который натравил на Баллисту убийц, или нет, не было никаких сомнений, что Ацилий Глабрион ненавидел этого здоровяка-северянина. Через некоторое время, не сказав ни слова, вельможа повернулся и ушёл.

Ничего хорошего из этого не выйдет, подумал Деметрий, вообще ничего хорошего.

IX

Армия увидела первых персов у реки Балиссу. На дальнем берегу их было трое. Они сидели на конях, молча наблюдая за приближением римской армии.

Это были первые персы, которых увидел Гай Ацилий Глабрион. Боги земные, он ждал этого момента. С того унизительного дня в Цецилиане он ждал встречи с персами. Холодная сталь покажет этому мерзавцу Баллисте разницу между варварской мерзостью вроде него и римским патрицием, разницу между бездумной, хрупкой свирепостью и virtus, истинной, несокрушимой храбростью римлянина. Как там говорили спартанцы в былые времена? Если считаешь, что твой меч слишком короток, подойдите ближе.

И как долго он ждал. Сначала семнадцать бесконечных дней тренировок вокруг Цецилианы, семнадцать дней бессмысленной муштры и манёвров, варвар-дукс Рипае суетился и ворчал, как старуха. Казалось, северный варвар был больше занят сбором лодок и вьючных животных для обоза, чем сражением. Казалось, он не желал выходить навстречу врагу. Молодой патриций прекрасно знал, как за его спиной хихикали и ухмылялись грязные плебсы, даже варвары, насмехаясь над членом Ацилиев Глабрионов. В ответ он только что ещё усерднее тренировал своих кавалеристов.

Наконец, пятнадцатого февраля они выступили. Это был день праздника Луперкалий в Риме. Будь Гай Ацилий Глабрион в Риме, он бы бежал вместе с другими луперкалиями, каждый из которых происходил из знатного рода. Он бежал бы голым, если бы не пояс из шкуры только что принесённой в жертву козы, бежал бы по улицам, размахивая ремнём из козьей кожи, на прохожих. Но его не было в Риме. Он был в сотнях миль отсюда, на Евфрате, отчаянно желая встретиться с врагом, проявить себя в ужасах битвы. Они выступили – и ничего не произошло.

Четырнадцать дней армия ползла на юг, а великий Евфрат катился рядом. Трусливый герцог Рипа приказал армии построиться в нелепом оборонительном строю, словно опасаясь встречи с сасанидскими рептилиями в открытом бою, и продвижение было мучительно медленным. Они двигались только по утрам. К полудню они останавливались, начинали рыть окопы и сооружать укреплённый лагерь. У хорошо укреплённого города Сура армии потребовалось два дня, чтобы пересечь каменный мост на восточный берег Евфрата. Ещё через два коротких дня они остановились на целых три дня в Леонтополе. И за всё это время они не встретили ни одного перса.

В нескольких милях к юго-востоку от Леонтополиса река Балиссу впадала в Евфрат с востока. Балиссу был небольшим, маловодным водотоком, вероятно, пересыхающим летом, но именно здесь появились первые персы.

Ацилий Глабрион, ехавший в авангарде армии, как и подобало человеку его положения, пристально всматривался в трёх персов на другом берегу ручья. Он ясно их видел. Они находились менее чем в ста шагах от него. Они спокойно сидели на конях и наблюдали за наступающими римлянами. На них были свободные, яркие, узорчатые туники, мешковатые штаны, густые бороды и длинные волосы. Один носил шапку, двое других подвязывали чёрные волосы сзади лентой. Это были стройные мужчины с темной кожей. То, что ему часто рассказывали, оказалось правдой: их брови срослись, а глаза были как у коз.

Когда римляне почти достигли Балиссу, оставшись всего в двадцати шагах от него, персы лениво развернули коней и ускакали. Остаток дня они больше никого не встретили. Армия перешла вброд небольшой ручей и кропотливо возводила укрепления на ночь.

На рассвете следующего дня, когда римская армия во главе с Ацилием Глабрионом выступила из лагеря, персы вернулись – или, точнее, персы, которые выглядели точно так же, как и накануне. Остаток того дня и два следующих, пока армия неспешно продвигалась к Базилее, сасанидские разведчики слонялись поблизости. По два-три человека за раз, никогда не больше пяти-шести, держась то на расстоянии выстрела из лука, то на пути армии, то на левом фланге. Когда армия благополучно расположилась на два дня в большом городе-крепости Базилея, персы всё ещё мелькали кое-где за стенами, то внизу, на узкой полосе у реки, то на скалах. Их постоянное присутствие бесило Ацилия Глабриона. Как же ему хотелось добраться до них. Что он с ними сделает, когда доберётся до них. Их шатание на расстоянии лишь укрепило всё, что он когда-либо знал о жителях Востока: прирождённые трусы, они просто слишком боялись вступать в ближний бой. Он начал беспокоиться, что они просто растворятся в Персии, что армия освободит Цирцезий без единого удара, что у него не будет возможности нанести удар по рептилиям. Было ещё совсем темно, когда армия выступила из Базилеи. Гай Ацилий Глабрион потянулся и зевнул так, что у него хрустнула челюсть. Он устал. Он откинулся в седле, и скрип кожи и дерева затерялся в общем шуме медленно движущейся конницы. Он очень устал. Варвар-дукс созвал консилиум за четыре часа до рассвета. При свете фонаря офицерам были даны обычные предписания: сохранять строй, держать людей сомкнутыми; и, самое главное, никто не должен выходить из строя или атаковать без специального разрешения. Что же до того, что им ещё рассказали, Ацилий Глабрион задавался вопросом, кто из офицеров настолько глуп, что не мог сам заметить, что дорога к югу от Базилеи пролегала через узкую щель между Евфратом справа и высокими скалами слева. Судя по всему, недалеко к югу дорога пересекала вброд ручей, сбегавший с холмов в Евфрат. Местные жители называли его каналом Семирамиды. Ходили слухи о пылевых облаках на юге. Варвар-дукс сказал, что это может означать, что Сасаниды намерены занять здесь позицию. Чушь, подумал Ацилий Глабрион. Трусливые мелкие жители Востока не собирались занимать позицию ни там, ни где-либо ещё. Шанс был великолепен. Что же касается Семирамиды, то каждый ров, каждая стена и каждый холм здесь приписывались древней ассирийской царице.

За камышовой бахромой река сияла, как иногда бывает в предрассветной темноте. Мимо пролетела стреловидная стая уток, плюхнувшись где-то в хвосте армии. Небо светлело. Можно было различить несколько высоких облаков. Они двигались на север. Там, где маршировала армия варвара Дукса Рипа, ветра не было.

Варварский герцог Рипы — слова не совсем подходили друг к другу. Гай Ацилий Глабрион подумал, что это всё равно что сказать «оседлый скиф» или «добродетельная блудница». Убаюканный движением коня, он прокручивал в голове мысли: «коротко стриженный галл», «вегетарианец-кочевник», «достойный доверия карфагенянин», «молчаливый грек». Более тёмная линия, пересекающая мрак, пересекающая путь армии, прервала его парадоксальные этнографические размышления. Он приподнялся в седле и посмотрел вперёд. Скалы слева затягивали ночную тьму внизу, на пойме. Расстояния и высоты было трудно определить во мраке. Тёмная линия казалась примерно в ста шагах от него и немного выше человеческого роста. Казалось, она двигалась, колебалась или покачивалась. Может быть, это была полоска тамарисков, которые вы часто видите вдоль ручьев и которые тихонько колышутся на утреннем ветерке, или даже тополя?

И тут Ацилий Глабрион вспомнил: на пойме не было ветра. Крупная бледная фигура двигалась вдоль тёмной линии. На ней что-то словно блеснуло в полумраке. Конь. Конь и всадник. Кавалерист. Это был строй сасанидской конницы.

«В строй, в строй!» — крикнул Ацилий Глабрион громким, слегка надтреснутым голосом. Примерно через секунду поднялся нарастающий шум: младшие офицеры выкрикивали приказы, доспехи и оружие зазвенели, лошади зафыркали. Триста воинов из отряда «Первые катафрактарии» (Equites Primi Catafractarii Parthi) начали перестраиваться из колонны по пять в ряд в шеренгу глубиной в пять.

Шёпот, шёпот, шёпот; что-то пролетело мимо его лица. Что-то ещё ударилось о землю у ближней передней ноги его скакуна и отскочило. Стрелы! Рептилии стреляли стрелами из почти полной темноты. Ублюдки!

«Буцинатор, приготовься объявить атаку». Ацилий Глабрион был рад, что на этот раз его голос звучал менее хрипло.

«Подожди, доминус». Нигер, префект отряда, вышел из толпы и остановил своего коня рядом с конём Ацилия Глабриона. Он наклонился и заговорил тихо, чтобы его не услышали. «Дукс приказал нам держать строй, не атаковать». Голос префекта был отрывистым и настойчивым. «Мы должны остановиться. Выясните, что нас ждёт. Пошлите гонца за дуксом. Он передаст нам приказы».

«Мы», – подумал Ацилий Глабрион. «В самом деле, мы». С каких это пор плебеи, подобные этому префекту, стали считать себя равными патрициям? Ждать, как раб, приказов от северного варвара? Никогда. Внезапный грохот барабанов заставил молодого аристократа подпрыгнуть. За ним последовал рев сасанидских труб. Он повернулся спиной к Нигеру. Сердце бешено колотилось. Carpe diem: лови момент.

«Буцинатор, труби атаку». Ацилий Глабрион увидел, как музыкант посмотрел мимо него на префекта. В Аид со всеми. Он яростно ударил пятками, и его конь рванулся вперёд. Он почувствовал, как мимо пролетела стрела. Позади него раздался звук атаки. Когда его конь перешёл на ровный галоп, он оглянулся. Всё было в порядке. Стройного строя не было, скорее, толпа всадников. Но всё было в порядке. Они следовали за ним. Carpe diem. Это был его день. Это покажет варварскому ублюдку, который бросил его брата умирать, и этому дунайскому крестьянину Аврелиану. Это покажет им всем.