«Большое спасибо. Как только вы его впустите, можете продолжать возиться с вьючными животными».

Худое, сварливое лицо Калгака несколько мгновений смотрело на Баллисту, а затем отвернулось. «Требуйте вьючных животных, и когда же я найду время, чтобы перешагнуть через что-либо, будь то женщина или животное, работая до изнеможения пальцами день и ночь, ухаживая за вами?» Тирада прервалась, когда Калгак закрыл за собой дверь. Улыбаясь, объект его жалоб сунул письмо, не тронутое печатью, под ежедневный журнал «Equites Primi Catafractarii Parthi», один из нескольких, которые он просматривал. Дальнейшее откладывание чтения лишь усилило его предвкушение.

«Гай Ацилий Глабрион, господин», — объявил Калгак. Даже камергер при дворе их священных величеств не мог бы произнести более изящно. Каледонец, поклонившись, вышел из комнаты. Баллиста встал и официально приветствовал молодого вельможу.

«Аве, Марк Клодий Баллиста, герцог Рипаэ», — ответил офицер-патриций столь же официально и резко отсалютовал.

Баллиста вернул ему кувшин. «Вино? Ну, если ты совершенно уверен?» Хотя ему и не хотелось, он налил себе выпить, чтобы не остаться бесцельно держа кувшин.

«Посланник сказал, что вы хотите меня видеть, Доминус».

«Да», — сказал Баллиста. Он указал на место. Ацилий Глабрион отказался, сказав, что ему нужно позаботиться о своих людях. Это будет нелегко. Баллиста не торопился. Он отпил немного напитка и внимательно посмотрел на молодого патриция. Он являл собой элегантное сочетание алого и золотого: мускулистая кираса сверкала, палудаментум, военный плащ, был накинут на плечо. Почтовая станция была отделана глиной и брёвнами, без каких-либо украшений. Ацилий Глабрион был одет так, словно создан для куда более грандиозной сцены.

«Перед тем, как мы выступили из Антиохии, я отдал распоряжение, чтобы никакие колёсные повозки не сопровождали армию». Баллиста помолчал, а затем продолжил с нарочитой вежливостью: «Должно быть, я неудачно выразился. Приказ предназначался для всех. Мы идём всего несколько дней, самый лёгкий из этапов, и повозки с вашим имуществом уже несколько раз задерживали нас. Правда, дорога была на удивление плохой: местами холмы, местами болота, камни разбросаны по болоту, никакого порядка, но вряд ли станет лучше». Ацилий Глабрион стоял по стойке смирно, никак не отвечая. Баллиста улыбнулся, но, улыбаясь, понимал, что это не прозвучит тепло. «Уверен, вы согласитесь, что те из нас, кого император назначает на высшие должности, должны подавать пример».

«Когда я найду подходящий альтернативный транспорт, я отправлю повозки обратно», — Ацилий Глабрион промолчал. «А теперь, если больше ничего не нужно, я должен позаботиться о размещении моих людей». Баллиста кивнул. Ацилий Глабрион отдал честь и ушёл.

Баллиста наблюдала за пространством, где находился юноша. Его старший брат, Марк Ацилий Глабрион, был несносным, но показал себя хорошим офицером и храбрым человеком. До сих пор этот юноша показывал, что похож на брата только в первом из этих качеств. И кого лучше можно было назвать «юным эвпатридом», чем Гая Ацилия Глабриона, итога веков знатного происхождения?

Чтобы прогнать эти мысли, Баллиста налил себе ещё. Он сел и достал письмо. Он некоторое время смотрел на печать – дубликат своей собственной: амура, отводящего рычаги своего тёзки – торсионного орудия, баллисты.

Он открыл письмо и быстро пробежал его глазами, борясь с тревогой, ожидая плохих новостей. Он дочитал до конца и, успокоившись, решил медленно и внимательно прочитать. Юлия начала с обычного приветствия, а затем рассказала последние новости об убийце со шрамом на руке. Эпимелетай тон Филон, дежуривший при этом, проявил хитрость. Вместо того чтобы объявить об обнаружении тела предполагаемого убийцы, он выдал неизвестного мужчину утонувшим в одной из ливневых канализаций. И действительно, через два дня пришла обезумевшая от горя женщина, чтобы увидеть тело, а затем и забрать его. Таким образом, стало известно, что этим человеком был некий Антиох, сын Александра, мелкий преступник из квартала кожевников. Несмотря на тщательные допросы, стало ясно, что вдова ничего не знала о том, что она называла ремеслом мужа. Они ни на шаг не приблизились к разгадке того, кто нанял этого человека. У него остались трое детей, все девочки.

Остальная часть письма явно касалась каких-то домашних дел, а затем завершалась простым предложением, в котором говорилось, что она любит его и скучает по нему. Отчасти именно её искусное преуменьшение сентиментальности и заставило Баллисту влюбиться в неё. Он улыбнулся, представив, как она пишет витиеватые, женственные слова нежности.

Вместе с письмом лежал ещё один листок. Баллиста поднял его. Это был рисунок Исангрима: две вертикальные линии, вверху две горизонтальные, и внизу что-то похожее на два колеса — баллиста. Подпись была сделана грубыми буквами. Крупный северянин поднёс письмо к губам и нежно поцеловал.

С картиной и напитком в руках Баллиста вышел наружу. Летучие мыши охотились среди голых фруктовых деревьев посреди небольшого сада, обнесённого стеной. Вокруг стен стояли ряды кипарисов. Вечерний ветерок шелестел в их листьях. Это напомнило ему о священной роще Дафны. Глаза его горели от непролитых слёз. Они ехали ещё восемь дней. От Батны до Иераполиса, а оттуда до Цецилианы на Евфрате, дорога шла прямо и ровно по красно-коричневой равнине. По обеим сторонам тянулись сады и виноградники. Но была зима. Листья с фруктовых деревьев давно опали, стволы почернели от дождя, а лозы были тонкими и суровыми, варварски обрезанными.

Грязь была, но совсем не такая, как прежде. На этом участке пути она едва касалась колен пехоты, а кавалерии – даже сапог. Пять повозок с имуществом Ацилия Глабриона застревали лишь изредка. Даже такой непрактичный и начитанный, как Деметрий, понимал, что это скорее заслуга естественного дренажа горной равнины, чем усилий дорожных строителей.

Утром они достигли Цецилианы, и погода улучшилась. Они вошли в городок под безоблачным небом. За глинобитными стенами, у подножия скалы, протекал могучий Евфрат. Здесь он разделялся на несколько протоков, окружая множество больших и малых островов. Под холодным зимним солнцем река была насыщенного синего цвета.

Небольшая армия демонстрировала довольно храброе зрелище, следуя за белым драконом, личным штандартом Баллисты, через ворота. Несколько горсток местных жителей вышли и с энтузиазмом приветствовали их. В соответствии с давним приказом, вексилляция из тысячи человек III-го скифского легиона двинулась вниз по реке со своей базы в Зевгме и была выстроена в ожидании на агоре. Гораздо более удивительной была личность центуриона, командовавшего войском. Сначала Деметрий не узнал его под шлемом. Молодой грек был удивлен, когда Баллиста спрыгнул с коня и обнял его. Раздался глухой металлический лязг, когда их шлемы встретились. Смеясь, оба мужчины отступили назад, сняли шлемы и попробовали снова.

«Кастраций, старый ублюдок, — взревел Баллиста. — Я думал, ты умер в Арете или стал рабом в Персии».

Худое, морщинистое лицо криво улыбнулось. «Чтобы меня убить, нужно очень постараться».

«Я бы, чёрт возьми, так сказал». Баллиста запрокинул голову назад, его глаза почти исчезли от смеха. «Ублюдок, который смог выжить в имперских рудниках, сможет выжить где угодно».

Деметрий поморщился. Тактичность не всегда была главным достоинством его кириоса. Вряд ли центурион Кастрий захочет, чтобы его легионеры или кто-либо ещё знали, что до того, как он присоединился к армии, его признали виновным в преступлении, достаточно серьёзном, чтобы отправить его в ад рудников. Самому Деметрию всегда было очень трудно смириться с тем, что он вообще был рабом. Легче было притвориться, будто он родился рабом. Молодой грек понимал, что не хотел бы, чтобы кто-то узнал, если бы он был в рудниках. Конечно, такой вопрос никогда бы не встал. Он бы не выжил.

Кастриций лишь рассмеялся. «Как я и говорил этой толпе, добрый демон, который присматривает за мной, никогда не спит — держит их в тонусе. Позвольте представить вам ребят».

«Да, это было бы хорошо. А потом ты должен рассказать мне, как ты выбрался из Арете. Ты сделаешь это за настоящим пиром в честь этого события. Мы зарежем откормленного поросёнка — или как там говорят христиане».

«Христиане — льву», — сказал Кастраций, поворачиваясь, чтобы показать путь.

Осмотр прошёл успешно. Молчаливые, сомкнутые ряды воинов. Тысяча больших красных овальных щитов, на каждом из которых были изображены золотой лев и орёл, увенчанный двумя крылатыми фигурами, олицетворяющими победу. Символы III Скифского легиона повторялись на алом вексиллионе на перекладине над их головами. Гоплиты, подумал Деметрий, «доспехи в доспехах». Возможно, это были не совсем те доспехи, что изображены на горшках и барельефах древних, но, несомненно, духовные потомки героев Марафона, Фермопил и Платеи: воплощение западной свободы, вновь призванное бросить вызов бесчисленным ордам варваров с востока.

Пир тоже начался довольно хорошо. Официальное здание «курсуса общественного» в Цецилиане было, пожалуй, более спартанским, чем в Батнах. Но, по крайней мере, в главном зале было тепло: в одном конце горел хороший огонь, а жаровни, расставленные тут и там, спасали от вечерней прохлады. Столовая была как раз достаточно большой. Дукс Рипа пригласил трёх своих старших офицеров: командиров кавалерии, пехоты и обоза, а также командиров отдельных подчинённых им подразделений. Всего обедало тринадцать человек. Должно было быть четырнадцать, но Гай Ацилий Глабрион послал сообщить, что он слишком занят, чтобы присутствовать.

Сначала они стояли, потягивая гликизмос. Сладкий аперитив не слишком-то снимал чопорную формальность. Отсутствие Ацилия Глабриона вызвало неловкость у трёх командиров кавалерии. Префектам армян, сарацинов, итуреев, арабов и армянских пращников здесь было не место для разглагольствований, хотя все они и считали себя добрыми римлянами, независимо от национальности своих солдат.

Когда они сели за стол, дела пошли не сразу. Появились крутые яйца с солёным сомом и острая кровяная колбаса. Затем по кругу подали лёгкое, очень лёгкое белое вино из Аскалона, Кастраций, развязавшись, рассказал историю о своём спасении с павшей Ареты, и всё пошло как по маслу.

К тому времени, как убрали немногочисленные остатки первого блюда, все успели воскликнуть одиссеевской хитрости и стойкости побега Кастрация: стрелы, свистящие из темноты, крики лошадей и людей, падение — так ему показалось — Баллисты, натиск воинов Сасанидов, бегство сквозь хаос к туннелям, по которым из реки поднималась вода, использование Кастрием знаний, полученных при обследовании этих самых туннелей, чтобы спрятаться в тупике в одном из самых дальних убежищ — три, может быть, четыре дня в темноте, слизывая влагу со скальных стен, и, наконец, голод вытолкнул его на поверхность, в пустой мир, пропахший древесным дымом и чем-то отвратительно похожим на горелую свинину: залитая лунным светом оболочка разграбленного города.

Подали основное блюдо. В соответствии с общепринятым медицинским мнением, поскольку стояла зима, овощей было мало, всего пара кочанов капусты – важно было не дать внутреннему человеку отсыреть и озябнуть. Мяса было гомерически много: говядина, свинина, баранина и один из двух страусов, которых офицеры III Скифского легиона добыли на марше. Было много крепкого красного вина из Сидона – большинство врачей считали, что вино согревает кровь. На мгновение разговор стал общим, если не сказать вдохновенным: страус был жёстким, крылья чуть лучше, а есть его можно только вяленым.

Затем, как это обычно и бывает, шум утих, перейдя в почтительное молчание, когда командующий начал говорить. Баллиста рассказал историю падения Ареты. Он рассказал её хорошо, обращаясь к Турпио и Кастрию за подтверждением деталей; казалось, всё это вновь прозвучало у них на глазах. Численность Сасанидов; пыль, затмевающая небо. Мастерство их осадных сооружений; башни, огромный таран, насыпь и подкопы. Ужасающая изобретательность пыток, которым подвергались пленные, ослепление и сажание на кол. Фанатизм их нападений; тысячи погибших, прежде чем их отбросили. Божественный фанатизм Шапура, Царя Царей; его миссия покорить мир, заставить все народы поклоняться огням Бахрама, священным огням его бога Мазды. Наконец, когда опасности казались минованными, сокрушительное предательство Феодота-христианина.

Деметрий предпочитал об этом не думать. Как раб, стоящий у подножия ложа своего кириоса, он, естественно, не был вовлечен в разговор. Он завидовал остальным, насколько легко они были знакомы с Баллистой. Дело было не только в том, что они были свободны, а он – рабом. Между ними царило чувство трудноопределимого, но очевидного, непринужденного товарищества. Возможно, подумал он, это проистекало из преимущественно бездумной природы военной жизни, а возможно, и из чувства общих опасностей.

Пока Деметрий наливал себе ещё выпивки, его мысли обратились к Иераполю, священному городу, через который они проезжали несколько дней назад. Здесь военный маршрут впервые дал ему два дня отдыха. Приятные образы всплыли в его памяти: прекрасный ионический храм с золотыми вратами, изысканный, нежный аромат благовоний внутри, глаза культовой статуи богини, сопровождающей его по святилищу, огненный камень на её лбу, рассеивающий мрак; сидение у священного озера с рыбой, украшенной драгоценными камнями, которая приплывала по зову; встреча с незнакомцем Каллистратом; возвращение через сад к его дому; долгий день за закрытыми окнами.

«Деметрий, ты спишь, мальчик». Голос кириоса не без доброты пронзил его сознание. «Нам всем нужно больше пить». Остальные зааплодировали.

«Они все полные придурки, — прошептал ему на ухо Калгакус. — Наш уважаемый лидер — худший из всех».

В руках у них было ещё больше выпивки, в душе – полдюжины разговоров процветали. Сандарио рассказывал длинную историю о молодом знатном трибуне, который, прибыв на одинокую заставу в пустыне, нашёл верблюда на параде. Мысли Деметрия снова вернулись к Иераполису, на этот раз менее приятным образом, к ордам галлов, евнухов-почитателей, заполонивших окрестности. Он был рад, что его визит не совпал с отвратительной церемонией, когда верующие, обезумевшие от богини Атаргатис, лишали себя мужского достоинства и, сверкая обсидиановыми ножами на безжалостном солнце, публично кастрировали себя. Самоистязаемые и бесстыдно терзаемые, они бегали по улицам города, пока не выбирали, в какой дом бросить свои окровавленные, отрубленные гениталии. Это было невыразимо варварски. Деметрий подумал, не меньше ли общего у этих восточных провинциалов с эллинами и римлянами, чем с сасанидскими персами. Насколько лояльными они проявят себя по отношению к империи в случае войны?