Баллиста посмотрела на него сверху вниз, размышляя.

«Мне нужен врач», — снова простонал Купидо.

«Слишком поздно, брат». Баллиста поднял меч и вонзил его в горло противника. С этим было покончено. Снег превращался в мокрый снег.

VII

Было раннее утро, второй час пасмурного, хмурого дня. Чёрные тучи, сгущавшиеся над горой Сильпий, грозили пролить дождь. Казалось, дождь шёл каждый день с момента нападения в переулке. Со второго дня Сатурналий, 18 декабря, до шести дней до январских ид: двадцать четыре дня, подсчитал Баллиста, считая включительно, как и все остальные. Двадцать четыре дня прошло с третьей попытки убить его, и, несмотря на то, что и муниципальные эпимелеты, и императорские фрументарии прочёсывали город, не было никаких следов потенциальных убийц.

Маска мёртвого убийцы, красота лица юной девушки которого была омрачена пропитавшей ткань кровью, не помогла. В Антиохии работало более тридцати мастеров по изготовлению театральных масок. Неудивительно, что никто не признался в своей работе. И никто не пришёл забрать тело.

Немногое из того, что можно было рассказать. Три наёмника: двое безликих людей и невзрачный человек со шрамом на руке — невзрачный человек, который на поляне угольщика крикнул: «Вот это вам посылает молодой эвпатрид» — в городе с населением более четверти миллиона человек.

Личность молодого эвпатрида на коне всё ещё оставалась загадкой. Кавалерийская парадная маска, которую он носил, была очень дорогой, но её легко было найти по всей империи. Её даже не обязательно было делать серебряных дел мастером в Антиохии. Всадник говорил на латыни. Но его голос был настолько искажён, что его невозможно было узнать.

Однако одно поразило Баллисту. Всадник в серебряной маске назвал его варваром. Это было бы естественно для Ацилия Глабриона или сыновей Макриана, но вряд ли Видерик, сын Фритигерна, короля боранов, назвал бы его варваром – разве что за месяцы дипломатического заложника он основательно романизировался. Или же он сказал это намеренно, чтобы отвести подозрения.

Информации было так мало, что северянин все же надеялся, что что-нибудь произойдет до того, как ему придется уехать.

Баллиста сидел на Бледном Коне у Беройских ворот, ожидая. Он посмотрел на ближайшее окно в огромной квадратной выступающей башне ворот. Яркие лампы внутри создавали ореол золотистых волос внизу окна. Выше и менее чётко, чуть позади мальчика, виднелись тёмные волосы его матери. Баллиста сказал, что оставит Максимуса защищать их, но Джулия и слышать об этом не хотела. Она указала, что, хотя кто-то трижды пытался убить Баллисту, на его семью покушений не было. Она твёрдо заявила, что двое оставшихся бывших гладиаторов будут достаточной защитой, пока Баллиста отсутствует. Северянин почувствовал некоторую вину от того облегчения, которое испытал, увидев рядом своего знакомого телохранителя из Хибернии. Он помахал рукой и увидел лёгкое пятно от рук жены и сына, махающих в ответ.

Позади Баллисты его приспешники начинали беспокоиться. Это раздражало его. Они его раздражали. Он не хотел их присутствия. Это было так типично для римлян: dignitas человека, наделённого imperium, командованием, требовало сопровождения соответствующего количества прислуги. Как герцог Рипае, Баллиста должен был иметь эскорт из четырёх писцов, шести посланников, двух герольдов и двух гаруспиков, чтобы читать предзнаменования. Хотел он этого или нет, не имело значения.

А сотрудники были не просто раздражителем, они представляли опасность. Баллиста знал, что среди них скрываются по крайней мере двое, а может, и больше, фрументариев. Донесения, написанные этими сотрудниками тайной полиции, летели по cursus publicus, иногда преодолевая более ста миль в день, попадая в руки их командира, цензорина, принцепса Перегринорум, который передавал их своему начальнику, префекту претория, префекту претория, который, в свою очередь, передавал их самому императору. Каждый шаг Баллисты подвергался тщательному изучению. Единственным, хоть и мрачным, удовлетворением, которое можно было извлечь из сложившейся ситуации, было явное нежелание двенадцати новых сотрудников, выбранных им из официально утверждённых списков. Вакансий было так много, потому что из последней экспедиции живыми вернулись только двое.

Из-под большой арки Беройских ворот донесся цокот копыт. Раздался звук трубы. Гай Ацилий Глабрион, командующий кавалерией в армии герцога Рипы, вывел два своих отряда. Как и подобало отпрыску одного из старейших знатных домов Рима, Ацилий Глабрион и его боевой конь, великолепный гарцующий рыжий, были великолепно наряжены. Даже в этот пасмурный день молодой патриций, казалось, сиял золотом, серебром и драгоценными камнями. Всадники, следовавшие за ним, были не столь роскошны, но хорошо экипированы. Полного единообразия не наблюдалось, но все они были очень похожи: тяжеловооруженные воины на тяжеловооруженных конях. Куда ни глянь, везде были кольчуги, чешуйки, закалённая кожа, а в каждой правой руке – длинное копьё – контос. Они производили впечатляющее впечатление, безмолвные, если не считать цокота копыт коней и звона доспехов, уздечек и удил. Красные вымпелы развевались над первыми катафрактариями Парти, зелёные – над третьими катафрактариями Пальмиренорум. Это была элитная тяжёлая кавалерия – ударные войска, регулярные подразделения выносливых, дисциплинированных профессионалов. Эти воины знали себе цену и ожидали соответствующего обращения.

Ряд за рядом они выходили из ворот. Когда последний ряд покинул укрепления, раздался ритуальный клич: «Мы выполним приказ и будем готовы к любому приказу». В этом кличе слышалась небрежная угрюмость. Возможно, они заразились неприязнью своего командира Ацилия Глабриона к службе под началом варвара-дукса, но Баллиста подозревал, что дело было скорее в сокращении численности каждого отряда. Раньше их было по четыреста человек в каждом; теперь осталось триста. Баллиста взял по сто человек из каждого отряда, чтобы сформировать новый – свою гвардию Equites Singulares – под командованием дунайского Мукапора.

Новый звук труб и топот марширующих ног. Луций Домиций Аврелиан, командующий пехотой армии герцога Рипа, вышел из-под больших ворот. Он демонстративно был облачён в потёртые кольчуги и кожаные доспехи своих людей и, как и они, шёл пешком. За ним следовали воины III Felix. Звучащее название, однако, не могло скрыть, что это был спонтанный отряд численностью всего в тысячу человек, сформированный из давно существующих III Gallica и IV Flavia Felix легионов. И всё же, хотя отряд и был новым, его солдаты, в основном, были ветеранами, и вексилляция из тысячи человек из III Scythica легиона присоединится к армии, когда она достигнет Евфрата. В основе отряда будут две тысячи лучших тяжёлых пехотинцев мира, грозные легионеры Рима.

Следом появились четыре отряда лёгкой пехоты, все лучники, не имея особого порядка. Это были не регулярные части римской армии, а импровизированные отряды воинов, наёмников, беглецов и изгнанников из самых диких уголков империи: 400 армян, 200 сарацинов, живущих в палатках, 400 месопотамцев, 300 итуреев. Они не маршировали. Солдаты четырёх нумеров сутулились или развязно передвигались, каждый в зависимости от настроения. По крайней мере, итуреи славились смертоносной меткостью своих стрел с чёрным оперением. За ними последовал новый отряд пращников. Баллиста создал его, объединив смехотворно малочисленный отряд из ста пятидесяти оседлых арабов с двумястами добровольцами из армян. Командовать ими он назначил молодого дунайца Сандарио.

Мы сделаем то, что приказано, и будем готовы к любому приказу.

Рёв мулов и зловоние верблюдов возвестили о приближении обоза. Баллиста назначил своего бывшего подчиненного, Тита Флавия Турпио, префектом Кастрорума, чтобы тот отвечал за него. На лице Турпио появилось вечно весёлое лицо. Баллиста был рад его видеть. Важно было иметь как можно больше людей, которым можно было доверять. Когда Баллиста впервые встретил бывшего центуриона Турпио, он отнёсся к нему с глубочайшим недоверием. Затем, в Арете, он признал его виновным в хищении средств своего отряда. Турпио утверждал, что его вынудили к этому шантажом, и после этого его служба, как во время осады, так и во время отчаянного бегства из города, заслужила ему право на доверие. К тому же, Баллиста проникся симпатией к Турпио. Было что-то глубоко обнадеживающее в том, как он реагировал на любые новости, какими бы плохими они ни были, лишь легкой усмешкой и вопросительным взглядом, словно в очередной раз удивляясь глупостям человечества или капризам судьбы.

С криками и провоцирующим звериным визгом штатские носильщики постепенно продвигали обоз. Мысли Баллисты блуждали. «Молодой эвпатрид посылает вам это». Баллиста знал, что у него много врагов. Кого из них наёмный убийца из закоулков Антиохии назвал бы высокородным? Гай Ацилий Глабрион – безусловно. Сыновья Макриана, Квиет и Макриан Младший – почти наверняка. Видерик, сын Фритигерна, короля боранов – возможно, если отбросить расовые предрассудки. В любом случае, дальнейшие покушения были гораздо менее вероятны, пока Баллиста находился в самом сердце своей армии.

Скрип оси вернул Баллисту к настоящему. Среди обоза тянулись пять повозок. Баллиста отдал чёткий приказ, запрещающий колёсному транспорту сопровождать армию. Кто посмел проигнорировать его приказ? Стоило ему сформулировать вопрос, как ответ пришёл сам собой: повозки были нарядными, свежевыкрашенными, дорогими – повозки богатого человека, высокопоставленного офицера. В интересах дисциплины Баллиста не мог позволить Гаю Ацилию Глабриону нарушить его приказ.

Наконец, наконец, обоз прошёл. Во главе «Единственных всадников» появилось бесстрастное, почти коровье лицо Мукапора. Пора было отправляться. Баллиста повернулся в седле и бросил последний, долгий взгляд на окно башни, заставляя себя вспомнить каждую деталь: длинные тёмные волосы Юлии, золотистые кудри юноши. Он поднял руку в прощальной тишине. Он увидел, как отчаянно машет маленькая ручка Исангрима. Он развернул Бледного Коня. Часто дыша, сдерживая себя, он поехал по дороге в Берою и дальше, в Цирцезий, город на Евфрате, который ему предстояло спасти.

Они сделали это открытие в Антиохии на следующий день после отплытия Баллисты.

Суперинтендант ненавидел эту сторону вещей. Все остальные обязанности, связанные с принадлежностью к Эпимелетам тон Филон, были почти чистой радостью. Шагая по ночным улицам в сопровождении отряда дюжих носильщиков дубин, он чувствовал себя почти героем, даже богом. Стук в дверь в полночь, умиротворяющие улыбки торговцев, спешащих вновь зажечь надоедливую погасшую лампу, возвращение к теплу и глинтвейну его официального кабинета на агоре — всё это было прекрасно. Но эта сторона жизни была не такой. Было восемнадцать суперинтендантов племён, и это, казалось, всегда случалось во время его дежурства. Это было третье за столько же дней.

«Вылови его». Это оказалось легче сказать, чем сделать. Труп застрял в решётке у входа в туннель, где ливневая канализация проходила под улицей в районе Эпифания. Из-за обильных зимних дождей, прошедших на горе Сильпий, вода текла глубоко и быстро. Одна рука трупа, единственное, что можно было разглядеть в тёмной бурлящей воде, билась о металл, словно пытаясь привлечь к себе внимание.

Носильщики клуба возились с верёвками и крюками. Пока что невозможно было определить, принадлежит ли труп мужчине, женщине или даже ребёнку. Суперинтендант, сгорбившись в мехах, смотрел на небо. Дождя уже не было, но свинцовое небо, казалось, предвещало снег. В воде будет холоднее, чем в Аиде, рассеянно подумал суперинтендант.

Наконец, промокшие до нитки, носильщики вытащили тело из воды. Они положили его к ногам суперинтенданта. Часть его хотела отвести взгляд, но другая, нездоровая заворожённость, влекла его. Боги внизу знали, что он уже насмотрелся на всё это.

На мужчине была лишь разорванная туника. Пояс, плащ и сандалии, если они у него когда-либо и были, давно исчезли – их унесла вода или убийцы.

«Он не упал. Не несчастный случай и не самоубийство. У него перерезано горло». Суперинтендант произнёс это вслух, но про себя. Он наклонился, чтобы внимательно рассмотреть тело. Оно было лишь слегка помято; оно пролежало в воде недолго. Мужчина был мёртв не больше суток.

Суперинтендант выпрямился, расслабив спину. В последнее время она всегда болела в сырую погоду. Он надеялся, что жена велела новой девушке купить на этот раз правильную мазь. Он посмотрел на труп, задумавшись. Третий убитый за три дня. Этот был ничем не примечательным человеком с рваным шрамом на правой руке. Крупный офицер-варвар выехал накануне, и вот перед ним лежал труп главаря уличной банды его потенциальных убийц. Два других трупа с предыдущих пары дней вполне могли быть подручными, сбежавшими после покушения в переулке еврейского квартала. Суперинтендант пока не понимал, как это может продвинуть кого-то дальше, но всё ещё размышлял. Начинал идти снег.

VIII

«Волосатая задница Геракла… наш героический генерал, томящийся над письмом, словно влюблённая девчонка… заблудился, словно мужчина в горах, когда туман опускается, чёрт возьми, какой у нас шанс… обречены, мы все, блядь, обречены». Затем, тем же голосом, но несколько иным тоном, Калгак продолжил: «Гай Ацилий Глабрион ждёт вашего соизволения. Он снаружи, по вашему вызову».

Голос каледонца разносился по главной комнате почтовой станции cursus publicus в городе Батны, который был занят Баллистой в качестве временной штаб-квартиры в конце одиннадцатого дня пути из Антиохии.

«Ну и что, ты, черт возьми, собираешься что-то сказать?»

Хотя Калгак и был немногословен, когда его спрашивали о его доминусе на публике, с годами он, по-видимому, развил в себе странную уверенность, что если наедине с Баллистой и близкими членами своей семьи он будет говорить самоанализирующим тоном, словно просто размышляя вслух, то его ворчливое бормотание будет совершенно неслышно. Громкость речи не имела значения.