«Ага, вот и он. Лучше поздно, чем никогда». Раздался сильный дунайский акцент Аврелиана. «Входите, входите. Вы всех знаете? Уважаемого бывшего консула Тацита? Моих юных друзей Мукапора и Сандарио?» Лицо, видневшееся между коротко остриженными волосами и бородой, пылало. На каждой выдающейся скуле Аврелиана проступили тёмно-красные пятна. В комнате было жарко, и все были одеты по-охотничьи, но Баллиста заметил кубок с вином в руке друга.

«Конечно, и я не опоздал». Баллиста шагнул вперёд, протягивая руку. «Марк Клавдий Тацит, рад снова тебя видеть». Старик повернул к вошедшему своё изборожденное морщинами лицо, пожал ему руку и обнял. Вблизи Тацит выглядел на все свои пятьдесят пять лет. Суровое лицо с большим носом было чисто выбрито, но пышные бакенбарды сплетались в бороду под подбородком.

«Рад тебя видеть, Баллиста». Дунайский акцент был менее выраженным, чем у Аврелиана. Семья старшего владела там землей с незапамятных времен. Двое мужчин лет двадцати, оба опять же из придунайских земель, приветствовали Баллисту широкими улыбками. Сандарио придал ему ещё более лихой вид. К сожалению, Мукапор не произвел того же эффекта; он выглядел ещё более простоватым.

«Пей!» — взревел Аврелиан. «Эрос! Куда, чёрт возьми, делся этот маленький греческий мерзавец? Эрос, принеси нашим гостям выпить!» Раб-секретарь Аврелиана, не поднимая глаз, подливал Баллисте чашу вина и доливал всем остальным, кроме Тацита, который молча закрыл чашу рукой.

«Еда!» — Аврелиан был в слезах. «Баллиста, я знаю, как вы, северные варвары, питаетесь. Я велел Джилло купить больше еды, чем можно себе представить. Угощайтесь». Молодой генерал указал чашкой на стол в глубине комнаты, который, похоже, действительно был завален едой. Аврелиан ухмыльнулся, глядя на Баллисту. Все присутствующие по иронии судьбы заметили, что для большинства жителей империи люди с Дуная были почти такими же варварами, как и англы с далекого севера, за пределами границ.

«Мой дорогой Тацит, — сказал Аврелиан чуть более почтительным тоном, — ты ничего не ешь. И я специально велел Джилло купить весь салат, какой только сможет достать, зная, что это твой любимый овощ».

Тацит, который как раз с важным видом ел кусок сухого хлеба, время от времени обмакивая его в оливковое масло, не торопился с ответом. «Только по вечерам. Салат помогает заснуть, утоляет плотские желания. Вчера вечером, признаюсь, я съел его немало. Обычно я читаю перед сном, но, очевидно, не вчера, ведь это была ночь после календ — любой дурак знает, что это принесёт ужасную неудачу».

Чтобы скрыть улыбку, Баллиста занялся тем, что наполнил тарелку едой: холодным фазаном, ветчиной, сыром, хлебом и немного салата. Аврелиан был неглуп, но ему следовало быть осторожнее, дразня Тацита, ведь старший тоже не был глупцом. Странная у них была пара. Старший был осмотрительным, добрым человеком, воздержанным, почти аскетичным в своих привычках, сильно склонным к суевериям, в то время как младший, «рукопашный», был импульсивным, даже вспыльчивым и – возможно, Юлия была права – в целом слишком падким на выпивку и еду. Это говорило о многом, что они хорошо ладили. Само присутствие двух щенков, Сандарио и Мукапора, показывало, как сплотились дунайские военные. Баллиста достаточно хорошо знал римскую историю, чтобы понимать, что только в последнем поколении эти дунайцы выдвинулись в армию. На самом деле это произошло всего лишь двадцать один год назад, с тех пор, как на трон взошел Максимин Фракиец.

Баллиста с трудом подавлял дрожь при одной мысли о имени давно умершего императора. Он невольно представил себе огромное белое лицо, ужасные серые глаза. Баллиста вспомнил последнюю угрозу – «Я ещё увижу тебя», – когда император погиб от его руки. Всё это было давно. И давно уже сон Баллисты не нарушал беспокойный демон покойного и неоплаканного Максимина Фракийца.

Баллиста отпил вина. Оно было красным, как и следовало ожидать от Аврелиана, приготовленным в кондитум, подогретым и приправленным специями – как раз то, что нужно холодным утром после охоты на гончих.

Аврелиан вернулся к теме, которую явно обсуждал до прибытия Баллисты. «Итак, легионер, соблазнив жену человека, в доме которого он расквартирован, избежал наказания. Никакой дисциплины, и ещё один проклятый провинциал, ненавидящий армию. Будь моя воля, я бы наказал этого ублюдка. Последовал примеру Александра Македонского. Нашёл два молодых деревца. Пригнул их к земле. Привязал к каждому из них ногу легионера. И отпустил деревья. Разорвал ублюдка пополам. Вот такое публичное предупреждение о том, что ждёт мужчин, если они нарушат дисциплину. Пусть посмотрят, что им грозит, прежде чем нарушат». Аврелиан усмехнулся. Баллисте часто было трудно понять, говорил ли его друг серьёзно или же подыгрывал своему прозвищу. «Почему этот ублюдок не мог просто воспользоваться одним из борделей, как все остальные, я не знаю», — продолжил Аврелиан. «Нельзя сказать, что в этом городе не хватает публичных домов».

«Их всех следует закрыть», – сказал Тацит. Остальные посмотрели на него. Он шутил? Он пользовался репутацией человека с сильной самодисциплиной, но публичные дома были настолько неотъемлемой частью повседневной жизни, что только самый радикальный философ мог подумать об их уничтожении. Даже суровый Катон считал, что молодому человеку следует пользоваться ими умеренно. «И бани, и театр, и ипподром, и амфитеатр – всё это следует закрыть. После позорного бунта на ипподроме антиохийцев следует наказать. Лишить их на время удовольствий; это преподаст урок этим хитрым восточным жителям». Аудитория Тацита была избавлена от дальнейших попыток внушить мужество ненадежным восточным жителям благодаря прибытию Антистия, другого слуги Аврелиана, одетого в расшитую охотничью одежду, который объявил, что лошади готовы.

Ночь на улице становилась всё темнее. Ветер всё ещё свирепствовал в переулке, и снова накрапывал дождь. Ещё до того, как они покинули квартал гончаров, не говоря уже о том, чтобы пересечь Кератейон, еврейский квартал у ворот Дафны, небольшая компания была совершенно измотана и промокла. Хорошо ещё, что факелы, которые несли слуги Гилло и Антистий, продолжали гореть, хотя они буйно вспыхивали и гасли, потому что ветер задул многие фонари, висевшие снаружи лавок. «Я расскажу тебе, что бы случилось, будь я здесь главным!» Аврелиан откинул капюшон и крикнул Баллисте: «Я бы расшевелил этих проклятых надзирателей за племенами. В такую ночь ты не найдёшь ни одного эпимелета, греющего задницу у огня или трахающего свою жену в постели. «О нет, эти мерзавцы будут здесь мокнуть до нитки, выполняя свою работу: следить, чтобы владельцы магазинов соблюдали закон и следили за тем, чтобы их фонари горели».

«Можно было бы устроить показательный поступок для пары из них», — крикнул Баллиста, перекрикивая шум бури. «Что-нибудь, соответствующее преступлению. Может, сжечь одного или двух заживо».

«Хм», — Аврелиан усмехнулся и снова накинул капюшон.

Улицы становились шире, но круче, когда они входили в дорогую часть района Эпифания, известную как Родион, или розарий. Дома здесь были больше, с обширными участками, часто занимавшими целый квартал. Магазинов было меньше. Фонарей было ещё меньше. Но дождь стихал. Привратник у юго-восточной калитки ждал их. Даже в этот час он был вежлив и, нарушая закон, открыл ворота. Очевидно, его заранее подкупили. Они спешились и, один за другим, провели лошадей.

Снаружи они остались пешком. Тропа, указанная Аврелианом, была обрывистой. Гуськом они двинулись в путь, ведя лошадей в поводу. Сначала стены города находились совсем близко слева, а ущелье реки Фирмин – примерно на таком же расстоянии справа. Затем обе стены свернули, и тропа пошла вверх через рощи деревьев, в основном елей, с примесью ясеня и дикой оливы. Продвижение было медленным, тропа крутой. Все, кроме слуг, использовали в качестве посохов копья для охоты на кабанов, которые дал им Аврелиан. Лошади с трудом справлялись с трудом.

Сквозь собственное дыхание Баллиста слушал, как ветер колышет деревья над их головами, как шипят листья, как трепещут ветвя – волшебный звук, напоминавший ему о священных рощах его далёкой родины. Он заметил, что свет факелов слуг стал бледно-жёлтым. Дождь прекратился некоторое время назад. Небо из чёрного стало тёмно-синим, а затем нежно-лазурным. Отдельные чёрные облака низко проносились над их головами и уносились на юго-восток, рваные остатки ночной бури. Близился рассвет.

Внезапно они вышли на открытое место на вершине горы Сильпий. Они остановились, люди и лошади переводили дух, потягиваясь после сгорбленного восхождения. Аврелиан сказал, что им следует подождать здесь егеря и гончих.

На горизонте показался огромный диск солнца, и бледно-золотой свет залил их. Аврелиан передал поводья Антистию и простерся ниц на промокшей земле. Остальные приложили кончики пальцев к губам и, слегка поклонившись, послали воздушный поцелуй воскресшему богу Сол Непобедимому. Баллиста стоял спокойно, сохраняя вертикальное положение, его руки не двигались. Солнце не было непобедимым богом в пантеоне его юности. И действительно, в конце времён Сколл, волк, преследовавший солнце, настигнет её в Железном Лесу и пожрёт, принеся тьму в Асгард, обитель богов, и в Средиземье, обитель смертных людей.

Аврелиан встал, отряхивая с одежды листья и грязь. Он улыбнулся Баллисте почти извиняющимся тоном. «Моя мать была жрицей Солнца в моей родной деревне. Бургарака была дырой. Я пошёл в армию в шестнадцать. Но я скучаю по ней. И думаю, она была права. Я всё ещё жив. Непобедимое Солнце возложило на меня руки».

Они ждали на солнце, и от людей, и от лошадей слегка шел пар. Баллиста оглянулся туда, откуда они пришли. Он наблюдал, как тени отступают к нему, когда солнце поднималось за его спиной над горой Сильпий. Яркий солнечный свет сначала осветил широкую плоскую равнину Оронта, маленькие, как игрушки, крестьянские хижины, дым от их костров, разносимый ветром, затем предместья города и Марсово поле на другом берегу реки и, наконец, саму Антиохию Великую, недостроенную крепость-дворец на острове, широкую линию главной улицы, блеск реки, протекающей через неё. Баллиста оглядел всё вокруг: тропу, по которой они шли с запада, цитадель дальше по гребню горы на северо-востоке, земли на востоке, куда они пришли на охоту, и тут его осенило. Он не видел этого раньше. За неделю, проведённую им в Антиохии годом ранее, он не нашёл времени подняться на вершину горы Сильпий. Подъём из города был крутым, тяжёлым для лошадей. Переместить осадное снаряжение из города на вершину потребовало бы титанического труда с лебёдками, блоками и храповиками. Но к востоку, за пределами укреплений, местность плавно понижалась, открывая вид на широкие возвышенные луга и открытые леса. В одном месте, недалеко от цитадели, скальная седловина почти возвышалась над стенами. Северянин сохранил это открытие для будущего использования. Несмотря на реку, стены, крепость-дворец, Антиохия-на-Оронте, римская столица Сирии, сердце могущества империи на востоке, была практически неуязвима.

«Вовремя!» – взревел Аврелиан. Показался охотник в толстом пальто, крепких сапогах, и шесть гончих на поводках хлынули у его ног. Это были гончие, охотники по взгляду, а не по запаху, кельты, судя по всему. Денег у Аврелиана было немного, но он обожал охоту. Охотник повёл отряд к загонщикам. Место было хорошее: широкое, холмистое поле, поросшее травой, с густым кустарником на склоне. Аврелиан снова объяснил им особый северный стиль охоты, которому они должны были следовать. Нет, они не собирались использовать сети и колья. Нет, гончие не будут охотиться стаей. На каждого зайца, выходящего из укрытия, выпускалась пара гончих, чтобы охотники могли делать ставки на результат. Охотник пожал плечами – платил дунайец, северяне могли делать всё, что им вздумается, но им не нужно было ожидать от него притворного одобрения – и призвал загонщиков к действию. Охотники привязали лошадей. У Аврелиана и Тацита было по гончей на поводке. Они заключили пари. Сандарио и Мукапор сделали дополнительную ставку. Баллиста, хоть и не был противником азартных игр, молчал.

Все ждали, собаки и люди были взвинчены, выжидая. Время от времени мелькали красно-белые перья отпугивателя, когда загонщики пробирались сквозь укрытие. Появился заяц. Через несколько прыжков он сел, дерзко оглядываясь. Затем он увидел охотников. Когда он умчался, Аврелиан и Тацит отпустили своих гончих. Как всегда, сердце Баллисты затрепетало от красоты ускорения собак, от грации их бега. Большой черный пес Аврелиана вырвался вперед, его шаги были вдвое длиннее, чем у тигровой суки Тацита. Черный пес приблизился к зайцу, раскрыв пасть для добычи. В последнюю секунду заяц увернулся. Большой пес попытался повернуться, чтобы преследовать его, но его собственная скорость и размер были против него. Он потерял равновесие и покатился по земле, трава и грязь летели вокруг него. Маленькая аккуратная сука преследовала зайца по пятам. Она повернула его один раз, другой, третий и убила его начисто. Она побежала обратно, виляя хвостом. Большой пёс резвился вокруг неё, хотя и держался на почтительном расстоянии, услышав предупреждающее рычание.

Охотник вырвал добычу из её пасти и свирепо погладил суку. Тацит взял деньги у Аврелиана, но для человека, который, как и его хозяин, славился своей любовью к охоте, он выглядел странно подавленным. Заключив пари, Сандарио и Мукапор привели своих гончих.

Почти сразу же из-под укрытия раздалось улюлюканье и грохот. Гончие затрепетали от волнения. Огромный олень выпрыгнул из-за деревьев. Он стоял, его великолепные, широко раскинутые рога подчёркивали движение, пока он смотрел по сторонам. Увидев охотников, он повернулся и побежал по диагонали через поле. Хотя олень казался неторопливым, он мчался всё дальше, покрывая с каждым прыжком больше пространства, чем казалось возможным.

Среди охотников царило столпотворение. Все гончие сбежали. Аврелиан и два молодых дунайских офицера отвязали лошадей, вскочили в седла и бросились в погоню за оленем. Баллисте и Тациту потребовалось ещё немного времени. Двум слугам потребуется целая вечность, чтобы упаковать всё снаряжение. Егерю и загонщикам придётся идти пешком, так как у них не было лошадей.