«Надеюсь, Деметриус благополучно доберётся. Ты же знаешь, как легко он теряется, да и уже поздно», — сказал Максимус.

«Конечно, он сюда доберётся. Это Антиохия, город, который никогда не спит — ночью его улицы безопаснее и лучше освещены, чем днём. Здесь есть гражданская полиция, вооружённая огромными дубинками, и главная задача её восемнадцати выборных должностных лиц, которых называют эпимелетай тон филон, суперинтендантами племён, — избить любого лавочника, который осмелится погасить свет у своей лавки».

«Я думал, что основная работа эпимелета — расследование необъяснимых трупов».

«Ну, и это тоже. Но, как я уже говорил, ты обречён на жизнь, полную страданий. Со временем иррациональный страх не перестаёт терзать твой разум. Перед тобой на кровати распластана горячая маленькая пироженка, но что ты можешь сделать? Ничего. Твой меч дремлет в твоей руке. Ты всё время оглядываешься через плечо».

Максимуса больше не беспокоило появление Деметрия. Когда он шёл по террасе, секретарь позвал служанку, чтобы та принесла им ещё вина. Греческий юноша взрослеет, подумал Максимус. Возможно, страдания и страх осады и бегства из Ареты начали превращать его в мужчину.

Деметрий придвинул жаровню ближе к столу. Поднялся холодный ветер, доносивший запах первых зимних дождей. «Хорошие новости и плохие новости», — сказал он, садясь. «Сначала хорошие: завтра у всех выходной. Господин отправляется на охоту в горы к Дафне с Аврелианом. Он говорит, что если возьмёт с собой секретаря, то это будет выглядеть так, будто он не предается удовольствиям; если возьмёт с собой слугу, то не доверяет повару хозяина; а телохранителя — что не доверяет самому хозяину».

«Какой Аврелиан?» — прохрипел Калгак.

«Дунайский», – продолжал Деметрий. «Аврелиан, с которым случилось странное, когда все выходили из дворца. В спешке он сел не на ту лошадь. Не на свою, а на императорскую. Он быстро спешился, когда ему указали, но несколько человек это заметили».

«То, о чём ему следует молчать, и то, что другим не следует обсуждать публично, — прервал его Калгакус. — Так в чём же плохие новости?»

«Аврелиан назначен заместителем герцога Рипа».

«Ничего особенного, — сказал Максимус. — Конечно, молодой manu-ad-ferrum, рукопашный бой, вспыльчив, любит выпить и сурово относится к дисциплине. Войска его скорее боятся, чем любят, но он хороший боец. Говорят, он убил сорок восемь сарматов собственным клинком за один день». Максимус запел походную песню: Тысячи, тысячи, тысячи мы уже обезглавили. Одного человека, тысячу мы уже обезглавили. Тысячу напитков, тысячу убитых. Столько вина, сколько крови он пролил. Максимус пил уже некоторое время, но персонал и посетители «Острова Цирцеи» привыкли к шумному поведению.

Из темноты вынырнула лодка и ткнулась в ветхий дом по соседству. Словно из ниоткуда, появились десятки женщин и детей и, под громкие крики, принялись разгружать рыбу.

— Дуксу дали двух заместителей. Второй — плохая новость, — Деметрий помолчал. — Это Гай Ацилий Глабрион.

«Брат этого самодовольного мелкого засранца из Арете? Тот, кто публично поклялся отомстить Баллисте за смерть брата? Это безумие. Что задумал этот старый дурак-император?» Поток слов Максимуса был прерван Калгакусом, положившим руку ему на плечо.

«Не нам обсуждать пути наших господ», — ханжески заявил старый каледонец. «Деметрий, я как раз обсуждал маленькую проблему Максимуса. Похоже, у него что-то не получается».

«Вот оно!» — Максимус поднялся на ноги. «Эй, сюда». Он взял кувшин с вином у официантки и поставил его на стол. «Хочешь пойти посмотреть?»

«Боги внизу, не в этой жизни!» — воскликнул Калгак. «Нет ничего хуже, чем смотреть, как твоя волосатая задница ходит вверх-вниз, словно локоть арфиста». Ассасин наблюдал, как Максимус ведёт девушку к лестнице. Когда хиберниец сказал, что ему кажется, будто за ним следят, момент был неприятным. Но он был всего лишь варваром — раньше он смотрел прямо на ассасина без тени узнавания. Теперь ассасин точно знал, когда телохранитель будет вдали от цели. Теперь он мог нанести удар.

Убийца подал знак девушке подойти, расплатился и прошёл через террасу – скромный, ничем не привлекающий внимания мужчина. У двери он на мгновение оглянулся на двоих, всё ещё сидевших за столом. Уродливый старик и красивый юноша сидели в дружеском молчании, ничего не подозревая, прислушиваясь к пронзительным крикам женщин и детей, разгружавших лодку, и тяжёлому хлюпанью колёс водяных мельниц на дальнем берегу.

Когда он вышел на улицу, начался дождь. Убийца накинул капюшон и направился на север по Маринерс-стрит. «Великолепно».

«Спасибо вам большое», — сказал Баллиста.

Юлия рассмеялась: «На самом деле я имела в виду политическую хитрость Кледония».

«Это довольно унизительно». Баллиста, обнажённый, спустился по ступенькам в ванну и сел в тёплую воду. Когда вода успокоилась, он услышал снаружи шум грозы, барабанящий по крыше дождь, а где-то в доме ветер хлопал ставнями или дверью. «Я думал, ты велела няне Исангрима отвезти его к детям одной из твоих бесчисленных кузенов, а остальным рабам дала выходной, чтобы мы остались совсем одни, чтобы ты могла в полной безопасности позаботиться о нуждах мужа».

Джулия стояла на другом конце комнаты, разливая напитки и раскладывая еду на тарелке. Она улыбнулась через плечо. «Возможно, я заставлю себя сделать это позже, но сначала хочу воспользоваться этой редкой минутой уединения и убедиться, что мой доминус-варвар понимает интриги, окружающие его последний приказ». Она повернулась, на время забыв о напитках и еде.

«Как допущенный, Кледоний не может находиться вдали от императора. Поскольку он не мог взять на себя командование на Евфрате сам, он решил, что никакой другой видный политик не должен его занимать. Кандидат Ацилия Глабриона, Помпоний Басс, может быть самодовольным глупцом, но он — великий нобилис. Дела Кледония шли плохо, когда Макриан высказался в пользу Помпония Басса, и все подручные хромого сбежались, чтобы поддержать его».

Баллиста наблюдал, как она замерла, размышляя. На ней был тонкий белый хлопковый халат, стянутый поясом. Сквозь ткань пробивался свет ламп на столе позади неё. Он видел очертания её тела. Под халатом она была совершенно голой.

«Писон — банкрот; Макриан им владеет. Ходит множество слухов, большинство из которых отвратительны, но никто точно не знает, какое влияние Макриан имеет на Меония Астианакса». Она покачала головой, отметая эти неприятные домыслы. Баллиста любовался движением её груди — полной, тяжёлой, но упругой.

«Возможно, я и вправду тот самый тупой северный варвар, каким меня считают многие римляне, безрассудный раб своих страстей», – подумала Баллиста. Джулия пыталась объяснить ему что-то очень серьёзное, что-то, что могло повлиять на успех его миссии, а может быть, и на саму его жизнь, а он думал только о её теле. Баллиста улыбнулась. Нет, пусть он и провёл полжизни в империи, но не был совершенно безрассудным. Он мог думать о двух вещах одновременно, и она действительно выглядела хорошо.

«Затем твой дунайский друг Аврелиан предложил Тацита. Это не понравилось Кледонию. И он заговорил о важных людях, которым поручены большие армии, о том, чтобы взять войска из полевой армии императора. Не было нужды произносить эти слова — после последних двадцати лет все только и думают о предательстве. Поэтому, когда он наконец предлагает менее значимую фигуру при дворе — прости, дорогая, — с меньшим войском, весь консилиум спешит согласиться, а ты, мой доминус, снова отправляешься на войну».

Она взяла большую серебряную тарелку и два хрустальных кубка с разбавленным вином и поднесла их Баллисте. Когда она присела рядом с ним, халат распахнулся, обнажив её ноги. Она потянулась к нему, чтобы передать напиток. Халат обтягивал её грудь. Баллиста взглянул на тёмные круги вокруг её сосков. Она улыбнулась и пошла к лестнице.

«Кледоний добился желаемого. Ни один соперник не возглавит эту экспедицию. Но он настроил против себя две группы влиятельных людей. Как же ему вернуть их расположение? На следующем заседании консилиума он предлагает назначить легатами двух ключевых фигур, Ацилия Глабриона и Аврелиана. Великолепно, но теперь вам приходится иметь дело с двумя амбициозными молодыми депутатами, которые будут враждовать. И не заблуждайтесь: Гай Ацилий Глабрион вас ненавидит. Он презирает вас за ваше происхождение, но ненавидит вас за смерть своего брата Марка».

Она стояла совершенно неподвижно. Снаружи ветер неистово колотил по дому. Снова захлопнулась неплотно закрытая ставня, или что там это было. Джулия пристально посмотрела на мужа. «Твой друг Аврелиан… он слишком много пьёт, у него скверный нрав… попомни мои слова, он не кончит добром». Баллиста промолчала. Где-то в дальних углах дома ветер дергал незапертую ставню: хрю-хрю-хрю.

Юлия рассмеялась: «Ты понимаешь, именно поэтому мне пришлось отправиться на восток. Я боялась не того, что персы убьют тебя в Арете, а того, что ты не будешь знать, что происходит в консилиуме, когда вернёшься в Антиохию».

Она развязала пояс и сбросила халат. «И теперь, когда всё сказано», – она подняла руки, чтобы распустить волосы, её грудь приподнялась. Баллиста жадно смотрел на её большие тёмные соски, плоский живот, выступающие бёдра, выбритую дельту. «Думаю, тебе пора позаботиться о нуждах жены». Она сошла в воду, подошла к нему и села ему на колени. Стук-стук-стук – затвор. «Не думаю, что ты оцениваешь риск, которому я подвергаюсь ради тебя. Больше года без мужчины внутри меня – нет ни одного врача в империи, который не согласился бы, что такое воздержание очень вредно для женского здоровья». Она запрокинула голову и рассмеялась. «Хотя я уверена, что многие врачи были бы готовы помочь девушке в таком затруднительном положении». Она наклонилась вперед и поцеловала его, ее язык скользнул ему в рот, ее грудь прижалась к его груди. Рэп-рэп-рэп.

«Подожди-ка. Я не могу сосредоточиться, пока идет этот скандал». Баллиста выскользнул из-под нее и провел рукой по ее скользкой, влажной груди, чувствуя, как соски напряглись под его ладонью.

«Не задерживайся слишком долго», — улыбнулась она.

Он обмотался полотенцем и взял маленькую лампу. Он оставил мокрые следы на мраморном полу.

За пределами ванных комнат дом был погружен в темноту. Баллиста стоял в главной гостиной и прислушивался. Откуда-то доносился звук – стук-стук-стук – он доносился откуда-то из жилища рабов. Это была часть дома, которую он знал совсем не очень хорошо. Он бывал здесь лишь однажды, когда ему впервые провели экскурсию по всему поместью. Это был кроличий садок из коротких коридоров без окон и крошечных камер. Один раз, когда звук затих, ему пришлось вернуться по своим следам. Наконец он нашёл открытое окно в конце коридора под карнизом.

Дождь обжигал ему лицо, когда он вытянулся, чтобы ухватиться за бешено раскачивающуюся ставню. Далеко внизу, словно река, текла дорога. Порывистый ветер один за другим обрушивал на дорогу сильные порывы дождя.

Когда он запер окно, на мгновение всё показалось неестественно тихим. Затем появились другие звуки: тихие скрипы и царапанье. Внезапно ему показалось, что он слышит чьи-то шаги. Он улыбнулся. Это был просто старый дом, остывающий, когда дневное тепло угасало, и тихо покачивающийся на ветру. В узком круге света фонаря он начал возвращаться.

Прежде чем дойти до тепидария, он погасил лампу. Тихонько выглянул за дверь. Джулия лежала, поддерживая плечами и руками своё плавающее тело. Её грудь скользила по поверхности воды. Она выглядела великолепно. Он некоторое время наблюдал за ней, прежде чем войти, бросил полотенце и ступил в ванну.

В

Оставив Джулию спящей в тёплой постели, Баллиста оделся и пошёл в конюшню. Он оседлал Бледного Коня и вывел его в ночь. Он ехал один по пустынным улицам. Было темно, до рассвета оставалось не меньше трёх часов. Дождь стих, но ветер всё ещё проносился по переулкам гончарного квартала.

Однажды северянину показалось, что он что-то услышал. Звон стали о камень? Он натянул поводья, откинул капюшон и замер, прислушиваясь, положив руку на рукоять, оглядываясь по сторонам. Ничего. Он ничего не слышал, кроме ветра, бьющего в уши. Он не видел ничего, кроме пустого, продуваемого всеми ветрами переулка. Баллиста улыбнулся про себя. Ещё немного, и он станет таким же нервным, как Деметрий. Конечно, жутковато ехать по пустынным улицам, обычно кишащим людьми и животными. И он устал. Его улыбка стала шире. Джулия позаботилась об этом. Всеотец, но она его утомила. Он мог бы выбрать себе жену и похуже.

Лёгкое давление бёдер заставило коня снова двинуться. Он не накинул капюшон. Пусть он и нервничал, но стоило и холодных ушей, чтобы как следует расслышать.

Баллиста, всегда отличавшийся хорошим чувством направления, остановился в узком переулке. Стены здесь выглядели неухоженными, сырыми, штукатурка облупилась. Он спешился и постучал в неприметную дверь. Фонарь, висевший над ней, скрипел, покачиваясь на ветру, его свет отражался от луж и ручья, протекавшего посреди переулка.

Дверь открылась, в комнату врезался жёлтый прямоугольник света. Из неё, щурясь в темноте, выглянула голова Гилло, слуги Аврелиана.

«Аве, Доминус. Аве, Марк Клодий Баллиста». Он улыбнулся, бросил через плечо мальчику, чтобы тот взял лошадь доминуса, и жестом пригласил северянина войти.

Баллиста передал плащ Джилло, и тот повесил его на крючок в обшарпанном коридоре. Молодой генерал Аврелиан, выходец из крестьян, никогда не скрывал своего безденежья. Те, кто его любил, говорили, что его постоянное безденежье свидетельствует о его финансовой честности — ни один солдат не разбогател честно на то, что ему платила Республика. Для тех, кто его не любил, это был показной обман — уж точно ни один крестьянин не мог удержаться от того, чтобы не сунуть нос в корыто. Ходили тёмные истории о миллионах, спрятанных в тайниках.

Волна тепла и шума накрыла Баллисту, когда открылась дверь в главную комнату.