– Отойдите-ка, друзья. Такой удар требует точности. – Он прицелился. – Ренар, если это ловушка…

– Ловушка? Для кого?! – Трикстер кувыркнулся на шестерне над их головами. – Для вас или для него?! Бейте, пока Эхо не растаяла…

Силуэт Эхо подрагивал, перламутр тускнел. Держать визуализацию порока было нелегко – это отнимало её силы, высасывало энергию. Каждая секунда давалась всё труднее.

Вульф коротким точным тычком попал точно в центр светящейся метки. Реальность с визгом и хрустом стекла лопнула.

Стена покрылась сеткой трещинок. В самой широкой из них замерцал узкий, темный проход, откуда хлынул запах перегретого масла, вековой пыли и… страха.

– Идите… – прошелестела Эхо. – Мы… отвлечем. Сестра… найди его боль. Она ключ… ко всему…

Её силуэт расплывался, словно тушь в воде.

Мсье Ренар нырнул в проход первым, превратившись в красочный платок-ленту.

– Шевелитесь, леди и джентльмены! Мой хаотичный танец долго не продлится.

Он мелькнул в темноте мазком киновари.

Орисс бросила взгляд на тающее Эхо.

– Держись… Я отыщу… – прошептала она и шагнула в черноту.

Лорд Вульф протолкнул вперед Тима:

– Твоя очередь, малец. Пора узнать ответы. И вернуть себе долг.

Тим замер. Тьма прохода дышала на него запахом лака и старых кошмаров. В руке он сжал мастихин. Гнев обжигал до боли. Но под гневом пряталось что-то ещё – страх. Страх узнать правду. Страх не справиться. Страх потерять себя окончательно.

Он сделал глубокий вдох. Это была его жертва комфортом неведения. Он мог бы остаться в Клокхолле, продолжать рисовать, не задавая вопросов. Но тогда он никогда не узнал бы, кто он на самом деле.

– Старику пора вернуть украденное, – сказал он тихо, но так, что слова повисли в воздухе, как обет. – По осколку. По мазку. По… себе.

И он шагнул в проход, который сомкнулся за ними с тихим щелчком, как крышка карманных часов.

На улице остались лишь золотистая пыль, трещина в крепостной стене… и тихий звон колокольчика, тающий в гудящем воздухе Клокхолла.

***

Тьма резко сменилась солнечным светом погожего дня. Проморгавшись, Тим завертел головой по сторонам.

Они стояли внутри Башни. Но это была не та Башня, которую он помнил – не та, что рисовал в своей мастерской в реальном мире. Вместо изящной спирали из часовых механизмов, уходящей в небо, перед ним возвышался чудовищный гибрид.

– Ослик?! Прямо как у меня… – Он посмотрел вверх. – Зиккураты?! Здесь?..

Тим перекатывался с пятки на носок, покачиваясь.

– Так вот оно что! Старый ты, пройдоха, Часовщик! Ты думал, я не замечу? – прокричал он в вышину.

Его голос эхом отразился от стен, составленных из фрагментов всех его картин. Здесь были и зиккураты, и японские чайные домики, и мосты, и сады – всё, что он когда-либо рисовал для Часовщика, всё было встроено в структуру Башни.

«Странно, но Собор Парижской Богоматери я не рисовал… Да и на Гринвичскую обсерваторию заказов не было… Как тогда получился этот чудовищный гибрид?!» – от бубнежа под нос художник перешёл на крик.

– Что это за монстр, Часовщик? Я у тебя спрашиваю! Где моя чудесная спиралевидная часовая Башня? Что ты наделал, старик…

Тим опустился на мостовую и обхватил свои вихры руками. Внутри него разбухал комок концентрированной ледяной ярости… Он открыл папку для эскизов, подаренную Орисс. Там лежало бесспорное доказательство воровства Часовщика: эскиз Башни, подписанный рукой Тима.

Художник бережно погладил листок, расправляя заломленные уголочки. Машинально потянулся к сумке за планшетом и карандашом.

И тут что-то щелкнуло в его сознании. Впервые за все месяцы в Клокхолле Тим осознанно, полностью понимая, что делает, взял в руки карандаш не по приказу Часовщика, а по собственной воле.

Это был его урок. Его сила. Его выбор.

На глазах Лорда Вульфа и Орисс Шпиль Времён из мрачной песчано-кирпичной туши преобразился в почти воздушную спираль из часовых механизмов, утекающих в небо. Линии Тима перерисовывали реальность, возвращая Башне её истинный облик – тот, что он задумал, тот, что Часовщик украл и исказил.

– Довольно! – проскрипело-проскрежетало откуда-то изнутри обновлённой Башни.

Глава 8: Правда и ложь

Тим скользил по серому блестящему полу, прыгать – все равно что корова на льду – не получалось. Полупрозрачные стены пульсировали синим, зелёным, иногда жёлтым, знаки походили на руны или иероглифы. Хотя нет, догадался Тим, это была модифицированная клинопись!

Он наматывал уже восьмой виток вокруг шахты-колбы, в которой скользил гигантский маятник. Иногда по трубочкам-венам струился золотой песок времени, серебристая ртуть мгновений, густая синева вечности. Как ни странно, но ни тиканья часов, ни скрежета механизмов, лишь лёгкий звон, вибрация.

«Где же конец этой чертовой спирали? – думал Тим, чувствуя, как начинает кружиться голова. – Он специально тянет время. Боится встречи. Или готовит ловушку?»

Тиму показалось, что кислород закончился, а последний – двенадцатый – ярус все не приближался, хотя он на бешеной скорости скользил по стерильному полу.

– Неужели ты так меня боишься, старик?! Или думаешь, что не замечу величие твоей задумки?

В ответ лишь шипение невидимых поршней.

– Можешь прятаться, сколько влезет, но ответь: зачем ты лишил меня памяти? Зачем украл мою самость? Неужели твои цели настолько безумны, что я бы не согласился рисовать для тебя по собственной воле?

Тим «вкатился» в просторную, идеально круглую залу. В центре – монолитный стол-консоль. Экран разделён на 12 секторов, в каждом из которых мерцают разноцветные значки-клинышки.

«Вот оно. Центр управления. Здесь он контролирует весь Клокхолл, – Тим подошел ближе к консоли. – Каждый сектор – это квартал? Или целый мир?»

– Знаешь, Часовщик, а такая интерпретация моей часовой Башни очень-очень смелая, модернистская даже. Тьфу, футуристическая! Словно я на космическом корабле каких-нибудь вулканцев.

Невидимый люк в стене приоткрылся и оттуда выскользнула невысокая фигура в тёмно-сером плаще с капюшоном.

– Ты все время что-то говоришь, Тим, но всё не то, – проскрежетал Часовщик, – если пришёл за ответами – задавай. Если хочешь праздно поболтать, позови своего дружка Ренара.

Легко тренькнули бубенцы, а в куртке у Тима закопошилась карта. Он прижал карман к груди и заглянул в карие поглощающие глаза хозяина Башни.

«Наконец-то. Лицом к лицу. Человек, который украл полгода моей жизни. Который стер меня, как ненужный набросок. Почему я не чувствую удовлетворения? Только… пустоту».

– Ты прав, старик. Вопрос я тебе уже задал или ты глуховат? Зачем? Чего ты так испугался во мне?

– Хаоса! И если остальные как-то могут управлять своими безумными порывами, то тебе такое не знакомо. Никакие лекарства не смогли заглушить твой неуправляемый хаос.

«Лекарства. Он знает про таблетки. Он знал всё с самого начала. Наблюдал за мной еще в том мире? Сколько времени он следил?»

– И всего-то? – Засмеялся Тим. – Как же ты управляешься с Аритмиксом и его плеядой? Хотя не отвечай, это не тот вопрос. Зачем тебе такой хаотичный и неуправляемый я?

Часовщик молчал, внимательно изучая художника.

– Боишься, что я не пойму твоего гениального замысла? А вдруг я стану самым ярым его поклонником! Или ты думаешь, что я рад своему неуправляемому хаосу внутри?

– Знаю, что не рад, иначе бы не попал сюда. Я надеялся, что обойдётся без крайних мер, но ты не контролировал свой дар и начал перерисовывать реальность.

– Мог бы объяснить, а не лишать памяти. Я полгода чувствовал себя пустышкой, без прошлого, без истории, без души. Ты такой хочешь мир?

«Полгода пустоты. Полгода жизни марионетки. Я рисовал, ел, спал, но это ничего не значило. Не было мамы. Не было дома. Не было меня. Только рука с карандашом и приказы».

– Нет. Я хочу красивый, уравновешенный мир. Без резких контрастов. Я много думал, наблюдал и понял, что если убрать из мира отъявленных злодеев и душегубов, а также тех, кто мнит себя святыми или непорочными, то получится вполне себе…

– Серый мир! – не понятно откуда в зале материализовался ещё один старик, чем-то смутно напоминавший Часовщика, но в пёстром наряде.

– Для тебя всё серо, Аритмикс, что не танцует, не поёт, не брынчит и не переливается всеми цветами радуги.

– Когда мы с тобой рассуждали об идеальном мире, мой старый друг… – Внешний вид Аритмикса менялся каждую секунду, перетекая из одной эпохи в другую. Иногда синхронизация не срабатывала, и он мог предстать в рыцарском шлеме, капри и кроксах.

– Я думал, что вы… враги. – Тиму каким-то чудом удавалось сохранять неподвижность своих ног и рук.

«Друзья? Как? Порядок и Хаос – друзья? Но тогда… всё это время… спектакль? Для кого?»

Аритмикс взорвался хохотом и по серым стенам Башни замерцали разноцветные огоньки.

– О, Тим, какой ты невероятный! Мы с Часовщиком очень давние друзья. И вот однажды мы поспорили…

– Однажды, Тим, Аритмикс вынудил меня заключить пари…

– Я очень рад за вас, друзья, но я пришёл узнать, зачем Часовщик украл, стёр или заморозил мою память? – Наконец-то Тиму удалось сделать пару прыжков.

– Что, мой старый друг до сих пор… – Аритмикс как-то странно посмотрел на Часовщика.

Рядом с Тимом появилась Орисс и прошептала:

– Посмотри, ты не замечаешь ничего странного?

Художник отрицательно помотал головой.

– Их будто притягивает друг к другу… Но тут же отталкивает… И словно нить…

Орисс прищурилась, пытаясь разглядеть то, что скрывалось за пределами обычного зрения. Без очков она видела истину – и истина была пугающей.

Между Часовщиком и Аритмиксом натянулась тонкая серебристая нить. Она пульсировала в такт их дыханию. Когда один делал шаг вперед, другой непроизвольно отступал на такое же расстояние. Когда Аритмикс смеялся, Часовщик морщился, словно от боли.

«Они связаны. Физически связаны. Как… две половины одного целого? Или как близнецы? Нет, это что-то другое. Что-то более глубокое и более страшное».

– Если вы все оставите нас наедине с Тимом, я смогу ответить на его вопросы, – прошипел-проскрежетал Часовщик.

***

– Смотри, малыш, какие прекрасные миры мы с тобой создали! Твой безграничный талант и моя безупречная организованность творят чудеса! Ты только присмотрись, – Часовщик ткнул пальцем в одну из голограмм, – какие идеальные линии и кривые! Всё согласно «золотому сечению» и числам Фибоначчи.

– Допустим, а где люди, растения, звери?

Часовщик покряхтел, будто подбирал понятные слова.

– Не все сразу, малыш. Сначала – идеальный дом, затем – идеальные жильцы.

– Ты хотел сказать, идеальный аквариум или клетка? А вдруг твоим «идеальным» рыбкам или хомячкам не понравится их «идеальный» домик, и они решат обустроить его под себя, что тогда?

Часовщик насупил брови и тяжело посмотрел на Тима.

– А, знаю! Ты сотрёшь им память, как и мне!

Художник подскочил к столу и провёл рукой сквозь проекцию, та содрогнулась и медленно вернулась к первоначальному виду. Тим подошёл к другой и уже занёс руку, но замер, внимательно всматриваясь в изображение.

«Подождите… Это… Это мой зиккурат. Но не такой. Где ослик? Где люди с корзинами? Где жизнь?»

Он перешел к следующей проекции. Японский сад. Но без красных дверей чайного домика. Без фонаря. Без женщины в кимоно.

Следующая. Мост. Пустой, стерильный, идеальный.

«Он вырезал всё живое. Всё несовершенное. Всё, что делало эти миры… настоящими».

– Я рисовал не это! Было по-другому! – Он обернулся к Часовщику. – Ты везде видишь только ошибки и недочёты?

– Я всего лишь улучшил твой эскиз.

Что-то внутри Тима сломалось. Не громко, не драматично. Просто тихий щелчок, как выключатель света.

Все эти месяцы он думал, что создает. Что его рисунки дарят жизнь новым мирам. Что его искусство важно, нужно, ценно.

Но на самом деле он создавал тюрьмы. Стерильные, идеальные клетки для тех, кого Часовщик считал «несовершенными».

Его дар, его талант, его душа – всё это было оружием. Инструментом угнетения.

«Сколько я нарисовал? Двадцать миров? Тридцать? Сколько существ заперты там сейчас, в моих «прекрасных» творениях?»

– Как ты ещё не запер меня в своей бездушной Башне?! Чтобы уж точно всё выходило по струночке-по линеечке… – Тим швырнул в центр стола попавший под руку транспортир.

Вдруг всё замерло, а затем откатилось назад. Транспортир мягко улёгся на отведённое ему место.

Тим заметил что-то странное в облике Часовщика. Его руки. В прошлый раз их полностью покрывали старинные бинты, исписанные загадочными символами. Теперь же на правой руке из-под тряпиц выглядывала необычная перчатка, металлическая, со встроенными кристаллами и миниатюрными шестерёнками. На шее старика висели древние песочные часы, излучающие слабое сияние. Песчинки в них двигались то быстрее, то медленнее, словно подчиняясь неведомому ритму.

«Он управляет временем. Буквально. Откатывает его назад. Сколько раз он проделывал это со мной? Сколько раз я пытался сопротивляться, а он просто… перематывал меня назад?»

– Забавно. И часто ты проделываешь такие фокусы?

Часовщик молча поправил одежду, опустил рукава и запахнул плащ.

***

– Ты так и не приблизился к ответу на мой вопрос.

– Что ж, ты – настырный малый, – Часовщик проскрежетал-засмеялся, – ты не входил в мои планы, но, когда прямо на глазах перерисовал мою Башню и меня, я понял, что именно ты мне поможешь воплотить мою задумку. Только вот…

– Я сказал, что не подчиняюсь тебе? Тогда ты решил стереть мою личность и приставил ко мне личного надсмотрщика-наставника.

– Мне нужны были лишь твои рисунки, без лишних вопросов. Ты рисовал, а я менял миры. Даже присмотрел подходящее местечко для «отщепенцев» …