Наконец он вернулся во дворец. Он позвал Максимуса. Хибернианец с грохотом спустился по лестнице с плоской крыши.

«Что ты там делал?»

«Не знаю точно. Конечно, я за тобой не шпионил. Как всегда в последнее время, к чёрту всё, что там можно увидеть. Я просто осматривался. Конечно, я не могу точно сказать, что именно, но что-то тут не так».

«На этот раз я понимаю, о чём ты. Принеси плащ. Скажи Калгаку, что мы выходим. Мы обойдем оборону».

Приказы герцога Рипа были выполнены неукоснительно. Вдоль всех проходов вдоль стены и на каждой башне стояло вдвое больше часовых, чем обычно. На каждой башне висели наготове синие сигнальные фонари. Часовые с упрямым видом медленно расхаживали или прислонялись к парапетам, возмущаясь вынужденной трезвостью и завидуя празднествам однополчан. Из города доносился шум празднества: взрывы смеха, неразборчивые крики, девичьи визги, топот бегущих ног и бьющиеся чашки…

своеобразная какофония римских солдат, требующих алкоголя и женщин.

Часовые отдали честь Баллисте и Максимусу, шедшим на юг вдоль пустынной стены. «Мы выполним приказ, и будем готовы к любому приказу». В их голосах слышалась недовольная покорность, порой граничащая с неповиновением. Баллиста пожал им руки, похвалил их дисциплину, пообещал трёхдневный отпуск и тщательно неопределённую сумму денег в качестве пожертвования. Похоже, это не принесло ни малейшего облегчения.

На западе простиралась огромная тёмная равнина. За ней виднелись огни персидского лагеря. Там бодрствовали воины. Огни мерцали, когда они проходили перед факелами или кострами. И всё же было странно тихо. Не было ни пронзительного траура, ни жалобной музыки, ни пронзительных стенаний, которых ожидал Баллиста. Молчание Сасанидов тревожило. Оно усиливало дурное предчувствие Баллисты.

Глубокой ночью Баллиста и Максимус вернулись во дворец.

Они выпили по чашке подогретого вина, и Баллиста удалился в свои покои.

Он разделся и лёг в большую, совершенно пустую кровать. Спустя несколько мгновений сожаления он уснул.

Было уже далеко за полночь, может быть, ближе к концу третьей стражи, когда Баллиста услышал шум. Инстинктивно его рука сжала рукоять меча. Он понимал, что это бесполезно: откуда-то он знал, что увидит. Баллиста заставил себя посмотреть. У двери стоял крупный мужчина с большим бледным лицом под глубоким капюшоном потёртого тёмно-красного каракалла. Крупный мужчина подошёл. Он остановился у изножья кровати. Свет масляной лампы отражался на толстом золотом ожерелье и орле, вырезанном на драгоценном камне тяжёлого золотого кольца.

«Говори», — сказал Баллиста.

«Увидимся снова в Аквилее». Большие серые глаза светились злобой и презрением.

«Тогда увидимся».

Здоровяк рассмеялся ужасным, скрежещущим смехом. Он повернулся и вышел из комнаты.

Запах воска, которым был пропитан плащ с капюшоном, все еще сохранялся.

Баллиста сильно вспотел. Он откинул одеяло, встал с кровати и открыл окно, чтобы впустить свежий ночной воздух. Обнажённый, он стоял у окна, позволяя поту высохнуть на коже. Снаружи он увидел Плеяды, низко на горизонте.

Все будет так, как пожелает Всеотец.

Баллиста подошёл к умывальнику, умылся холодной водой, вытерся полотенцем и вернулся в постель. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем он провалился в глубокий сон.

«Просыпайтесь! Просыпайтесь!»

Баллиста с трудом выбралась на поверхность.

«Просыпайся, ленивый засранец».

Баллиста открыл глаза. Калгакус стоял у кровати и тряс его за плечо.

«Что?» Баллиста чувствовала себя одурманенной, одурманенной сном. Кислые, тонкие губы Калгака были сжаты сильнее, чем когда-либо.

«Сасаниды в городе».

Баллиста вскочил с кровати. Калгакус что-то говорил, передавая северянину одежду, и тот оделся.

Я сменил Максимуса на крыше. На одной из башен южной стены я увидел синий сигнальный фонарь. Он загорелся на мгновение, а затем погас.

Пуденс поднимает тревогу. Кастраций выставляет стражу. Максим седлает лошадей. Деметрий и Багой несут ваши доспехи в конюшню.

«Какая башня?»

«Тот, что ближе всего к пустынной стене».

Одевшись, Баллиста взял пояс с мечом. «Тогда нам пора идти».

Когда они добрались до конюшен, там царил почти контролируемый хаос. Конюхи сновали туда-сюда, неся сёдла, уздечки и прочую сбрую. Лошади качали головами, топали копытами и кричали от возмущения или возбуждения, вызванного пробуждением в столь необычный час. В одном из дальних стойл лошадь капризничала, вставая на дыбы и ударяясь о седло. Калгак отправился узнать, что стало с Деметрием и Багоем.

Баллиста замерла, словно точка спокойствия в эпицентре бури. Он вдохнул знакомый уютный запах конюшен – вызывающую ассоциации смесь лошадиного, кожаного, седельного мыла, мази и сена. Его поразила неподвластность времени эта сцена. Конюшни всегда были примерно одинаковыми; потребности лошадей не менялись. За исключением редких мраморных яслей или кусочков изысканной деревянной обшивки, конюшни в империи были одинаковыми, как и везде. Они были одинаковыми как на его родине, так и в Сасанидской Персии. Культура людей, которые на них ездили, не слишком влияла на лошадей.

В золотистом свете ламп Баллиста увидела Максимуса, пробирающегося вдоль конного строя. Воздух был полон пыли, поднятой с соломы сапогами людей и копытами лошадей.

«Я оседлал для тебя Бледного Коня», — сказал Максимус.

«Спасибо». Баллиста задумался на несколько мгновений. «Спасибо, но оставьте его в деннике, оставьте его седланным. Я поеду на большом гнедом мерине».

Максимус не стал подвергать приказ сомнению, а отправился его выполнять.

Появился Калгак, сопровождая Деметрия и Багоя, которые несли боевое снаряжение Баллисты. Баллиста был рад, что они принесли не нарядные римские парадные доспехи, как сегодня, а его старую, потрёпанную в боях кольчугу. Попросив только Калгака сопровождать его, Баллиста вошёл в

Пока пожилой каледонец помогал ему надеть доспехи, Баллиста заговорил тихо, чтобы никто не мог его услышать.

«Калгак, старый друг, у меня очень плохое предчувствие. Когда мы уйдём, я хочу, чтобы ты собрал всё необходимое, оседлал всех оставшихся лошадей и навьючил на трёх из них припасы: бурдюки с водой, армейские сухари и вяленое мясо.

Жди здесь, в конюшнях, с Деметрием и персидским мальчиком. Обнажи меч. Не позволяй никому трогать лошадей. Я оставлю пятерых всадников здесь, во дворце. Я прикажу им подчиняться твоим приказам. Поставь по одному у каждых трёх ворот, одного на террасе и одного на крыше.

Снаружи, в узком переулке между дворцом и зернохранилищами, Баллиста отдавал приказы. Он построил свою небольшую конную колонну и приказал своим помощникам, домашним рабам и пяти оставшимся гвардейцам выполнять указания Калгака. Последние восприняли приказ с явным безразличием.

Баллиста сжал бёдрами крупного гнедого мерина и двинулся дальше, обогнув небольшой храм Юпитера Долихена, по широкой дороге, ведущей к Марсовому полю. Небольшая колонна ехала лёгким галопом, гуськом.

Они держались взаперти. После Баллисты пришли Максим, Кастриций, Пуденс и пять всадников.

По городу разносились звуки труб. Вдали кричали люди. Слышались грохот и удары. Однако военный квартал был странно безлюден. Несколько солдат бежали, некоторые шатались, но далеко не все направлялись к своим постам. В некоторых дверях солдаты лежали без сознания от пьянства. Проходя мимо военных бань, Баллиста увидел одного солдата, лежащего на ступенях бездыханным, рядом с ним – полуобнажённую девушку, чья бледная белая нога лежала на его ноге. Рядом стоял большой кувшин с вином.

Выйдя на Марсово поле, Баллиста увидел Антонина Постериуса, стоящего посреди обширного открытого пространства. Центурион был без головного убора, держа шлем в руке. Он кричал на своих людей. Их было всего десять человек. Один или двое, казалось, не очень уверенно держались на ногах. Баллиста подъехал.

«Мы сделаем то, что приказано, и будем готовы к любому приказу».

Ирония произнесения ритуальной фразы от имени своей сократившейся компании, по-видимому, не затронула центуриона.

«Это оно, Антонин?»

«Боюсь, что так, господин. Я послал ещё пятерых, чтобы попытаться разбудить остальных ребят».

«На всё воля богов. Как только у тебя будет ещё несколько, я хочу, чтобы ты отвёл их к башне на южной стене, которая ближе всего к пустынной стене».

«Мы сделаем то, что приказано, и будем готовы к любому приказу».

Баллиста начал поворачивать коня.

«Дукс, подожди». Из темноты с севера появился Ацилий Глабрион.

Молодой патриций ехал на прекрасном коне и был одет в позолоченные доспехи.

На бедре у него висел меч. Баллиста почувствовал, как в нём поднимается волна чистейшего гнева, но прежде чем он успел заговорить, потребовать объяснений, как этот юный ублюдок посмел нарушить домашний арест, ослушаться чужого приказа и вооружиться, Ацилий Глабрион соскользнул с коня. Конь был хорошо выезжен; он стоял неподвижно. Ацилий Глабрион подошёл к Баллисте, опустился на колени в пыль, подняв руки в мольбе.

«Dux Ripae, я ослушался вашего приказа. Но я не хочу, чтобы вы считали меня трусом. Если Сасаниды уже в тылу, вам понадобится каждый человек. Прошу вашего разрешения сопровождать вас в качестве рядового».

Баллиста не любил и не доверял надушенному аристократу у своих ног, но он никогда не сомневался, что этот отвратительный юноша — прекрасный солдат.

«Садись на коня и поехали с нами».

Баллиста развернул коня и отправился на юг. В стене, отделявшей Марсово поле от гражданской части города, не было ворот, поэтому им пришлось вернуться. Через три квартала они вышли на главную улицу, пересекавшую город от Пальмирских ворот до Порта Аквариа. Здесь было много людей, солдат и гражданских, но последних было слишком много, а первых слишком мало. Баллиста повернул направо и остановился перед большим караван-сараем. Перекинув ногу через шею мерина, он спрыгнул и вбежал внутрь. В свете догорающих факелов сцена была почти такой же, как на Марсовом поле. Посреди двора, с непокрытой головой и раздраженный, стоял Антонин Приор. Центурион, после позора Ацилия Глабриона временно командующий всеми легионерами Ареты, кричал на своих людей. Их снова было всего около десяти человек. И снова некоторые выглядели изможденными. Баллиста отдал тот же приказ, что и прежде, и побежал обратно к своей лошади.

Всё это занимало время. Никто не знал, что происходит. Пока не было слышно звуков боя. Но всё это занимало время.

Они проехали квартал к Пальмирским воротам, затем свернули налево на улицу, которая привела их к башне, где Калгакус видел синий предупреждающий фонарь. Шум стоял сильный, но ничто не указывало на драку. Тревога могла быть ложной. Но Калгакус не был склонен к фантазиям. За все годы знакомства Баллиста ни разу не видел, чтобы каледонец поддался панике. Фонарь мог быть зажжён по ошибке. Всеотец, пусть так и будет. Но если так, почему же не явился посланник с башни, чтобы объясниться и принести щедрые извинения? Баллиста пустил коня почти галопом.

Если не считать пьяного солдата, который вышел им навстречу и, пошатнувшись, отступил, они без происшествий добрались до конца улицы. Баллиста поднял правую руку и натянул поводья. Башня находилась примерно в пятидесяти ярдах от них, чуть правее, на открытой местности.

Башня была погружена во тьму. Баллисте показалось, что он видит людей на боевой площадке. Он сидел, теребя уши лошади, и думал. Изгиб стены мешал ему увидеть следующую башню слева, но справа, на самой южной башне пустынной стены, всё выглядело нормально. Там горели факелы, в отличие от башни перед ним.

Он дал знак двигаться вперёд. Выведя лошадей на открытое пространство, они растянулись в ряд. Максимус шёл справа от Баллисты, Пуденс – слева. Казалось, было очень тихо, фоновые шумы доносились очень далеко. Единственными звуками, которые Баллиста слышал вблизи, были стук копыт коней по утоптанной земле, шипение ветра, проносящегося сквозь пасть дракона над его головой, и его собственное хриплое дыхание.

На полпути через открытое пространство Баллиста остановился. Лошади выстроились в ряд, переступая с ноги на ногу. Было очень тихо. Внутренняя стена башни находилась примерно в двадцати шагах. Дверь была закрыта. Баллиста набрал полную грудь воздуха, чтобы приветствовать башню.

Он услышал звон выпущенных луков, лёгкий, лёгкий звук оперения в воздухе. Он мельком увидел стрелу. Он мотнул головой влево и получил сокрушительный удар, когда стрела срикошетила от правого плеча его кольчуги, высекая искры. Гнедой мерин встал на дыбы. Баллиста, уже потеряв равновесие, упал. Он потерял щит, тяжело приземлившись. Он перекатился, чтобы увернуться от топающих копыт мерина. Следующая лошадь нырнула, её копыта с грохотом ударили по твёрдой земле всего в нескольких дюймах от него.

Баллиста свернулся в плотный клубок, подняв руки вверх и закрыв голову.

Сильная хватка подмышкой помогла ему встать на ноги. «Беги», — сказал Максимус. Баллиста побежала.

Они бежали к пустынной стене, стрелы свистели по земле вокруг них. Они свернули вправо, чтобы поставить между собой и лучниками на башне упавшую лошадь, дрыгавшую ногами. Баллиста бежала, пригнувшись.

Они добрались до земляного вала внутри пустынной стены. Бежа на четвереньках, они добрались до вершины. Баллиста, прижавшись спиной к стене, присела в углу, где сходились южная и пустынная стены. Максимус прикрывал их обоих щитом, но теперь никто не стрелял.

Баллиста огляделся. Ацилий Глабрион и двое всадников Сингуляры всё ещё были с ним. Кастрация, Пуденс и другие стражники не были видны. Он оглянулся туда, откуда они пришли. Колонна сасанидских воинов хлынула по открытому пространству. Казалось, они вырвались прямо из-под стены у ближайшей к башне стороны.

«Чёрт, там была ещё одна мина», — сказал Максимус.

Баллиста приподнялся и выглянул за стену. Снаружи, в звёздном свете, длинная колонна персидских воинов змеилась по склону южного ущелья. На башне, удерживаемой Сасанидами, вспыхнули огни. Факелы взмахнули, подавая сигнал. В ярком свете Баллиста увидел знакомую фигуру на вершине башни. «Нет, они поднимаются через христианские гробницы, высеченные в стене ущелья», — сказал он.