Баллиста отметил, что волчья шкура была очищена, а шлем отполирован.

«Если ты не победишь Шапура, то наверняка появишься в Вальхалле в нарядном виде», — сказал Максимус на родном языке Баллисты.

«Надеюсь, это не конец долгого пути для нас, брат», — ответил Баллиста на том же языке.

Они вышли из главных ворот дворца, теперь уже безмолвного. В темноте, с факелами, пылавшими на холодном южном ветру, они прошли через военный квартал, через Марсово поле к северному краю пустынной стены. Когда они поднимались по ступеням у храма Бэла в северо-западную башню, часовой окликнул их: «Исангрим» – диковинное слово, произнесённое правильно. Баллиста ответила на латыни: «Patria», «отечество» или «дом».

Баллиста поприветствовал солдат на крепостной стене – солдат из XX Когорса и местных призывников – пожав каждому руку. Затем он приподнялся на орудие. Он снял шлем, и его волосы развевались. Кожа его литой кирасы блестела в свете факела. Он обратился к солдатам.

«Комилиции, товарищи солдаты, время пришло. Сегодня решающий бросок». Он сделал паузу. Всё их внимание было приковано к нему. «Персов много. Нас мало. Но их число будет лишь обузой. Наши мечи будут достаточно просторны». В свете факелов мелькали печальные улыбки. «Их численность ничего не значит. Они — изнеженные рабы восточного деспота. Мы солдаты. Мы свободные люди. Они сражаются за своего господина. Мы сражаемся за нашу свободу, за наши libertas. Мы уже бичевали их раньше. Мы снова их бичевали». Некоторые солдаты обнажили мечи и начали тихонько стучать ими по щитам.

«Если мы победим сегодня, благородные императоры Валериан и Галлиен объявят этот день днём благодарения, священным днём, который будет праздноваться до тех пор, пока стоит вечный город Рим. Благородные императоры откроют священную императорскую сокровищницу. Они осыплют нас золотом». Солдаты засмеялись вместе с Баллистой. Старший император не славился щедростью.

Баллиста подождал немного, затем, изменив тон голоса, продолжил:

«Сегодня последний день наших страданий. Если мы победим сегодня, мы добьёмся своей безопасности собственным мечом. Если мы победим сегодня, мы заслужим свою славу, которую будут помнить века. Нас будут помнить вместе с теми, кто разбил Ганнибала при Заме, с теми, кто разбил варварские орды кимвров и тевтонов на равнинах Северной Италии, с теми, кто разбил азиатские полчища Митридата Великого, смирил его восточную гордость и привёл его к изгнанию и жалкому самоубийству. Если мы победим сегодня, нас будут помнить с этого дня и до конца света».

Все мужчины закричали «ура». Грохот мечей, ударявшихся о щиты, был оглушительным.

Раздался сканд: «Бал-ис-та, Бал-ис-та». Его подхватили, и, словно огромная волна, он покатился по стенам и башням охваченного войной города.

Когда они вышли из башни, наступило утро, когда свет факелов сначала становится бледно-жёлтым, а затем гаснет совсем. Они шли на юг вдоль стены. У каждой башни Баллиста произносил свою речь.

Слушатели постоянно приветствовали их, иногда они скандировали «Бал-ис-та, Бал-ис-та», иногда запрокидывали головы и выли, как волки. К тому времени, как они снова пошли на север и заняли свои привычные места высоко на Пальмирских воротах, солнце уже припекало им спины.

«Владыка». Двое солдат из XX Когорта вытянулись по стойке смирно. Между ними стоял человек в персидской одежде. «Марк Антонин Данимус и Марк Антонин Фемарсас из турмы Антиоха, Владыка. Это дезертир. Пришёл к северной стене прошлой ночью. Говорит, что его зовут Хур. Говорит, что может рассказать вам всё, что вы хотите знать о плане персидского нападения».

При звуке своего имени перс оскалил зубы, словно собака, ожидающая побоев. Пёстрая одежда мужчины была испачкана пылью. Свободная туника с длинными рукавами была расстёгнута. Пояс, должно быть, сняли, когда его обыскивали и обезоруживали. Под слоем грязи его лицо было бледным.

Баллиста жестом пригласил его вперёд. Перс подошёл ближе, затем простерся ниц. Он склонил лоб к полу, затем поднялся на колени, протянув руки в мольбе.

Деметрий с отвращением наблюдал за человеком, пока Баллиста говорил с ним по-персидски. Прежде чем ответить, Сасанид снова простерся ниц, прикрыв руки длинными рукавами. Было отвратительно, как унижались эти восточные люди.

Мужчина снова встал на колени и бросился на Баллисту. Нож сверкнул в руке перса, когда он нанес удар под кирасу северянина. Быстрее, чем Деметрий успел уследить за ним, Баллиста шагнул вперёд и оказался на пути удара. Схватив перса обеими руками за руку, Баллиста поднял колено. Раздался громкий треск, рука сломалась. Мужчина закричал.

Воин по имени Данимус прыгнул вперёд и вонзил меч между лопаток перса. Тот упал лицом вперёд. За несколько секунд он задушил себя.

«Это было лишним, солдат», — сказал Баллиста.

«Извините, Доминус. Я думал...» — голос Данимуса затих.

«Я полагаю, его обыскали?»

«Да, Доминус».

«Кто?»

«Я не знаю, Доминус».

«Не ты?»

«Нет, Господин». Данимус опустил взгляд на лезвие своего меча, капавшее на пол кровью. Он сильно вспотел. Его унылый вид контрастировал с лихой символикой на его военном поясе: солнце, цветок, рыба, человек, несущий ягнёнка, и свастика. Деметрия поразило, что убийца перса был единственным, кто присутствовал с обнажённым клинком.

«Очень хорошо. Унесите труп».

Данимус вложил оружие в ножны, и двое воинов, схватив перса за ногу, потащили его к лестнице. Лицо мужчины царапало пол, оставляя кровавый след.

«Поднимите этот чёртов труп. Кто-нибудь может пораниться, если поскользнётся в этой крови», — взревел Кастриций.

Баллиста и Максимус вопросительно переглянулись. Если он был обезоружен, когда дезертировал, кто-то, должно быть, дал персу нож.

Сейчас не было времени на расследование. Виновного можно будет найти завтра, если он ещё жив. Баллиста едва заметно пожала плечами, а затем повернулась и оглядела стену.

Не в силах осознать внезапную вспышку ярости, за которой последовало столь же внезапное возвращение к чему-то вроде нормальности, Деметрий наблюдал, как его кириос снимает шлем. Когда Баллиста передал его, Деметрий почувствовал, что у него самого дрожат руки. Здоровяк-северянин натянуто улыбнулся и сказал, что должен показать ребятам, что он ещё жив.

Деметрий ощутил гнетущую тишину на крепостной стене, ту самую, что предшествует грозе. Он наблюдал, как Баллиста взбирается на раму ближайшего орудия и поднимает руки над головой. Медленно повернувшись так, чтобы все его видели, он помахал рукой. Южный ветер трепал его прилизанные от пота волосы. Начищенная кираса блестела на солнце. Раздался странный звук, словно одновременно выдохнули тысячи людей.

Неподалеку раздался голос: «Флавий, Флавий». Вдоль стены солдаты засмеялись и подхватили скандирование: «Флавий, Флавий», «Блонди, Блонди».

«Так вот как они меня на самом деле называют», — сказал Баллиста, спускаясь вниз.

«Помимо прочего», — сказал Максимус.

Когда Деметрий попытался вернуть шлем, Баллиста попросил его спрятать его вместе с другими вещами, пока он не понадобится. Молодой грек подошёл и положил шлем на аккуратно сложенную волчью шкуру рядом со щитом кириоса , который, поразмыслив, он заранее убрал от опасности в угол башни.

С переднего бруствера Баллиста осматривал оборону. Солдаты молча ждали. Над их головами развевались на ветру знамена. На двух башнях к югу, где стоял Турпио, развевался зелёный вексиллум XX Кохора – название отряда было выделено золотом, а изображение его покровителя, гордого пальмирского бога-воина, двигалось. На самой южной башне красовался боевой штандарт Лархаи – красный скорпион на белом фоне. Там, должно быть, стоял Хаддудад. Баллиста гадал, будет ли присутствовать сам Иархай. Двумя башнями севернее находился красный вексиллум отряда III Легиона с синими олицетворениями победы: орлом, львом и золотыми надписями. Под ним, вероятно, стоял молодой патриций Ацилий Глабрион. Дальше развевался жёлто-синий четырёхлепестковый цветок Анаму. Ещё дальше, у северо-западного угла укреплений, красовалось знамя Огелоса – золотое изображение богини Артемиды на пурпурном фоне. А в центре, над главными воротами, шипел и щёлкал белым драконом герцога Рипа .

Тут и там вдоль стены воздух мерцал — там костры нагревали песок до потрескивающего, шипящего жара.

Город Арете был максимально готов к этому серьезному испытанию.

Эта стена стала последним рубежом империи , где Запад встречался с Востоком, где Романитас, даже сама Humanitas, сталкивалась с Барбарикумом. Ирония заключалась в том, что четыре из шести знамен, развевавшихся над стеной Ареты, ни в коем случае нельзя было назвать римскими, что не ускользнуло от внимания Баллисты.

Он смотрел через опустошённую равнину на орду Сасанидов. Шел четвёртый час дня. Восточные войска долго не спешили выстраиваться к битве. Было ли это нежеланием? Неужели Шапуру, его вассалам-царям и знати было трудно снова поставить своих людей в грозный боевой строй? Или это был расчёт, желание, чтобы всё было правильно? Неужели они просто ждали, когда солнце исчезнет за восточным горизонтом, исчезнет из их глаз, пока они смотрели на суровую, одинокую стену Ареты?

Сасаниды были готовы, тёмная линия протянулась через равнину. Трубы и барабаны смолкли. Тысячи и тысячи воинов молча ждали. Ветер поднимал пыльные вихри по равнине. Затем…

Грохали барабаны, пронзительно звучали трубы. Солнце ударило в золотой шар, венчавший большой боевой штандарт дома Сасанидов, когда его несли перед фронтом армии. Драфш-и-Кавьян сверкал жёлтым, красным и фиолетовым. Сначала тонкий, затем нарастающий, скандирование «Мазда, Мазда» разнеслось по равнине. Песнопение затихло и затихло, затем раздалось новое, на этот раз более громкое: «Шапур, Шапур». На белом коне, вздымающем пыль, в развевающихся за ним пурпурно-белых лентах, Царь Царей выехал вперёд своего войска. Он спешился, взошел на высокий помост, сел на свой золотой трон и подал знак начать битву.

Трубы заиграли в другом тоне. Барабаны забили в другом ритме. Легкая пауза – и армия Сасанидов двинулась вперёд. Защитные экраны были отодвинуты, и десять оставшихся артиллерийских орудий Сасанидов изрыгнули снаряды.

Баллиста кивнул Пуденсу, и тот поднял красный флаг. Двадцать пять баллист защитников ответили. В этот период дня Баллиста почти не испытывал опасений. Перевес в артиллерийской дуэли был на его стороне.

Когда сасанидская армия начала своё долгое-долгое наступление, Баллиста потребовал шлем и щит. Пальцы Деметрия неуклюже теребили подбородочный ремень. Баллиста наклонился вперёд, поцеловал Деметрия в щёку, обнял его и прошептал ему на ухо: «Мы все напуганы».

Вооруженный, в сопровождении Максима и Кастрация, Баллиста подозвал к себе персидского юношу Багоаса, чтобы тот помог ему опознать врага.

Когда линия Сасанидов вошла в зону досягаемости защитников

Артиллерия, Баллиста, снова кивнула Пуденсу, который дважды поднял и опустил красный флаг. Артиллерия Ареты переключила свой огонь с восточной артиллерии на свою медлительную пехоту. Зловещие болты с железными наконечниками и тщательно отшлифованные камни сыпались во все стороны, пытаясь пробить или разбить персидские манлеты, убить и покалечить прятавшихся за ними воинов. С ударом первых снарядов линия Сасанидов, казалось, заколыхалась, словно пшеничное поле под порывом ветра.

К тому времени, как восточные войска прошли участок белой стены в 200 шагах от городской стены и оказались в зоне досягаемости артиллерии защитников, их строй начал распадаться. Между отрядами стали образовываться разрывы. Яркие знамена, под которыми маршировали саки, индийцы и арабы, люди грузинского царя Хамазаспа и воины, следовавшие за лордом Кареном, отставали. Они продолжали наступать, но медленнее, чем воины под знаменами потомков семьи Шапура: принца Сасана-охотника, принца Валаша, Радости Шапура, королевы

Динак из Мезены, Ардашир, царь Адиабены. Знамя владыки Сурена всё ещё тянулось далеко вперёд. В первых рядах на дороге, ведущей к Пальмирским воротам, стояли Бессмертные во главе с Перозом Длинным Мечом и Джанаваспер во главе с римским дезертиром Мариадом.

«Позор, позор тем, кто медлит», — пробормотал Багоас. «Воистину, они — маргазан. Они будут вечно мучиться в аду».

«Тише, мальчик», — прошипел Максимус.

Баллиста погрузился в свои мысли. Само присутствие двух гвардейских отрядов в первой волне атаки было палкой о двух концах. Оно показывало, с какой яростью Шапур намеревался довести атаку до конца. Но, с другой стороны, это показывало отсутствие резервов. Если первая волна провалится, второй не будет. «Да будет так», — тихо пробормотал Баллиста.

Когда передовые персидские отряды оказались в 150 шагах от стены, красный флаг был поднят и опущен трижды, а лучники среди защитников согнули и отпустили луки. На этот раз Сасаниды не пытались прекратить стрельбу, пока не оказались всего в пятидесяти шагах от города. Как только римские стрелы достигли цели, персы ответили. Небо затмило их стрелами. Но Баллиста с удовлетворением отметил, что каждый перс стрелял именно тогда, когда ему хотелось: не было дисциплинированных залпов, и стрельба по большей части была беспорядочной.

Персидская линия становилась всё более раздробленной, разрывы между отрядами увеличивались. Теперь люди владыки Сурена и царицы Динак отставали, как и люди Мариадеса: «Те, кто жертвуют собой», опровергали своё название. На равнине те, кто уже отстал, почти не двигались с места. Баллиста наблюдал за ярко одетым всадником, ругающим грузин. Багоас подтвердил, что это был Хамазасп, их царь. Он потерял сына в начале осады. У него было больше причин, чем у большинства, жаждать мести.

Затем Баллиста увидел нечто, чего никогда не видел ни на одном поле боя. Позади грузинских воинов выстроилась шеренга воинов. Они размахивали кнутами. Один воин повернулся, чтобы бежать. Его буквально хлыстом вернули на место. Баллиста посмотрел на остальные группы воинов. Позади каждого, даже тех, кто всё ещё шёл впереди, выстроилась шеренга воинов с кнутами. Один из них даже стоял позади Бессмертных. Впервые за этот день Баллиста почувствовал, как его уверенность в себе возросла. Он улыбнулся.