Отс был ужасно толстым и обильно потел. Трусость была очевидна по его высокому, певучему голосу.

«В общих чертах, да». Баллиста знал, что это правда, разве что в самых общих чертах, но этот случай имел целью воодушевить влиятельных людей города Арете.

«Если, конечно, наш таинственный предатель не примет участия – наш собственный Эфиальт покажет Ксерксу путь вдоль хребта горы и не обойдет наши Фермопилы, чтобы мы все погибли, храбро сражаясь, как 300

Спартанцы против бесчисленных тысяч восточной орды». Упоминание Ацилия Глабриона о самом позорном предателе в греческой истории (Эфиальте)

(его дурная слава была увековечена Геродотом) вызвала потрясённое молчание, которое молодой патриций какое-то время делал вид, что не замечает. Он отпил, затем поднял взгляд, его лицо выражало напускную невинность. «Ой, простите. Кажется, я указал, что Ганнибал у ворот, что в углу комнаты стоит слон, – и выдал кота из мешка».

Баллиста заметил, что, хотя волосы и борода Ацилия Глабриона были по-прежнему элегантны, под глазами у него были нездоровые мешки, а одежда слегка растрёпана. Возможно, он был пьян. Но прежде чем Баллиста успел вмешаться, он продолжил:

«Если завтра нам суждено разделить участь спартанцев, возможно, нам стоит провести последнюю ночь так же, как они, расчёсывая друг другу волосы, умащая тела, находя утешение, какое только возможно». Ацилий Глабрион, говоря это, закатил глаза, глядя на Деметрия. Молодой грек, стоя за ложем своего кириоса, скромно опустил глаза.

«Я бы лучше подумал, трибун Латиклавий, если бы кто-нибудь из Ацилиев Глабрионов, семьи, которая, как я понимаю, ведет свое начало от времен основания Республики, взял за образец образцы античной римской добродетели...

Гораций, Цинциннат или Африкан, скажем, – не спал всю ночь, совершая обходы, проверяя часовых, оставаясь трезвым». Баллиста понятия не имел, были ли римские герои, которых он назвал, известны тем, что избегали сна ради долга, разбавляли ли они вино большим количеством воды. Его это не волновало. Он чувствовал, как в нём нарастает гнев.

«Заявляете , что вернулись к основанию Республики. Заявляете! Как вы смеете!»

Ты вскочил... — Лицо Ацилия Глабриона вспыхнуло, голос повысился.

«Владыка!» — раздался голос примуспила Антонина Приора, привыкшего носить мартинсы по всему кампусу. Он остановил командира его отряда на полуслове. «Владыка, уже поздно. Нам следует последовать совету герцога Рипа. Пора проверить посты». Антонин продолжал нести службу, не давая своему начальнику времени на разговор. «Герцог Рипа, офицеры III Скифского легиона благодарят вас за гостеприимство. Нам пора идти». Пока он говорил, центурион поднялся на ноги и подошёл к Ацилию Глабриону. Другой центурион легиона появился с другой стороны. Антонин и Селевк вместе мягко, но твёрдо подняли своего молодого командира на ноги и подтолкнули его к двери.

Ацилий Глабрион внезапно остановился. Он повернулся и ткнул пальцем в Баллисту. Дворянин дрожал, лицо его побелело.

Казалось, он был слишком зол, чтобы говорить.

Два центуриона, не произнеся больше ни слова, взяли его за локти и вытащили за дверь.

После этого вечеринка продлилась недолго. Следующими отправились Турпио с Феликсом и Кастрицей, центурионами под его командованием, а за ними быстро последовали охранники караванов и советники.

Как только он попрощался с последним из своих гостей, евнух Отс -

«Весьма приятно, Кириос, большой успех», — Баллиста, Деметрий следовал за ним по пятам, удалился в свои покои. Максимус и Калгак ждали.

«Ты получил то, что я просил?»

«Да, Доминус», — ответил Максимус.

«И они были чертовски дорогими», — добавил Калгакус.

На кровати были разложены два комплекта одежды: яркие красные, синие, жёлтые и фиолетовые туники, брюки и шапки в полоску, с отделкой и вышивкой контрастных цветов в местном стиле.

«Давайте приступим». Баллиста и Максимус начали снимать с себя обычную одежду и натягивать восточные одеяния.

«Кириос, это безумие, — сказал Деметрий. — Какая от этого польза?»

Баллиста, сняв с пояса два украшения – настенную корону и позолоченную хищную птицу, – смотрел вниз, сосредоточенно прикрепляя новое украшение с надписью «ФЕЛИКС» – удачи. «Есть опасность, что младшие офицеры скажут своим начальникам то, что, по их мнению, они хотят услышать: „Люди в хорошем настроении, полны боевого духа“». Представьте себе, что скажут Царю Царей. Я не Шапур, но всегда приятнее приносить добрые вести, чем плохие». Баллиста заправил длинные волосы под сирийскую шапку.

«Пожалуйста, Кириос , подумай об опасностях, которые могут грозить если не тебе, то всем нам, если что-то случится».

Баллиста раздумывал, стоит ли вынуть янтарный лечебный камень из ножен меча. Он решил отказаться. «Перестань волноваться, парень.

Нет лучшего способа проверить боевой дух солдат. На своих постах, без надзора, они откровенно говорят о своих надеждах и страхах. — Северянин похлопал Деметрия по плечу. — Всё будет хорошо. Я уже делал подобное раньше.

«Кажется, никто обо мне не беспокоится», — сказал Максимус.

«Тебя можно смело заменить», — сказал Калгакус.

Баллиста повесил на плечо чехол для лука и колчан, накинул на себя волчью шкуру и посмотрел на себя в зеркало, которое протянул ему Калгакус. Затем он посмотрел на своего телохранителя. «Максимус, натри нос сажей. Кроме этой блестящей белой кошачьей задницы, нас никто не узнает. Мы выглядим как парочка самых мерзких наёмников, нанятых охраной караванов».

Тихо поговорив со стражниками, двое мужчин выскользнули через северные ворота дворца. Они повернули налево и пошли через военный квартал к пустынной стене. На Марсовом поле их встретил пикет легионеров из центурии Антонина Постериуса, стоявшей там: Либертас. Они назвали пароль – принципатус .

и продолжили свой путь.

Они поднялись на зубцы северо-западного угла стены у храма Бэла. Вновь брошенный вызов – Либертас-Принципатус –

Они постояли у парапета, глядя на ущелье на севере и на огромную равнину на западе. Вдали бесчисленные костры сасанидского лагеря отбрасывали красноватый отблеск на небо. По пустыне разнесся тихий гул. Персидский конь заржал, а рядом ему ответил римский.

Вдоль стены гасли факелы. Откуда-то из города доносился звон молота – кузнец работал допоздна, заделывая заклёпки на мечах или расшатывая кольца на кольчугах. Наверху, на башне, часовой по имени Антиох долго и монотонно рассказывал о своём недавнем разводе: его жена всегда была сварливой, злобной, и, боги, она говорила хуже, чем быть женатым на собственной мачехе.

Баллиста наклонился к своему телохранителю. «Я думаю, ты сделал достаточно прошлой ночью, чтобы вернуть свой долг и обрести свободу».

«Нет. Должно быть то же самое. Прошлой ночью, конечно, эти трое могли вскоре убить тебя, но я не уверен. Когда ты спас меня, сомнений не было; я лежал на спине, оружие вырвали из руки, ещё секунда, и я был бы мёртв. Конечно, должно быть то же самое».

«Я считаю, что некоторые религии считают гордыню страшным грехом».

«Еще больше их обманет».

Баллиста и Максимус шли на юг вдоль стены. Время от времени, когда они попадали в круги света факелов и выходили из них, их останавливали часовые, худощавые мужчины в потрёпанных боевых туниках: Либертас-Принципатус, Libertas-Principatus.

У четвёртой башни, к которой они подошли, часовые играли в кости. Это были легионеры III Скифского легиона. Их овальные щиты, красные с синими победами и золотым львом, были сложены неподалёку. Баллиста и Максимус стояли в тени, наблюдая за игрой света на лицах воинов и прислушиваясь к их разговорам.

«Канис», — простонал игрок, когда его четыре кости приземлились на «собаку», что было наихудшим возможным броском.

«Тебе всегда не везло».

«Чепуха. Я приберегу всю свою удачу на завтра, хрен знает, она нам ещё пригодится».

«Чепуха. Завтра будет прогулка в раю. Мы их уже били и ещё раз били».

«Так ты говоришь. Нас осталось не так уж много. Большинство людей на этой стене — просто чёртовы мирные жители, играющие в солдатиков. Говорю тебе, если завтра рептилии нанесут удар, нам конец».

«Чёрт. Этот здоровенный варвар-ублюдок помог нам прорваться так далеко. Завтра он снова нас увидит. Если он скажет, что мы можем удержать эту стену, ты собираешься с ним спорить?»

Баллиста ухмыльнулась Максимусу, стоявшему в тени.

«Я бы лучше спорил с ним, чем с этим его чертовым телохранителем из Хиберниана».

Зубы Максимуса сверкнули белизной в тени.

«Ты права. Тебе бы не хотелось встретиться с ним в тёмном переулке.

«Уродливый ублюдок, не правда ли?»

Баллиста взяла Максимуса за руку и повела его вниз по лестнице.

К тому времени, как они добрались до Пальмирских ворот, ночь уже наступала, и они услышали достаточно. Регулярные солдаты казались достаточно надёжными; яростно стонали, их презрение поровну делилось между врагом и рекрутами. Рекруты, которых так часто высмеивали, особенно те, кто недавно оказался на пустынной стене, были либо очень тихими, либо хвастливо-громкими – как и следовало ожидать от тех, кто ещё не успел всмотреться в лицо битвы.

Баллиста решила вернуться во дворец. Им нужно было выспаться.

Завтра будет новый день.

Деметрий закончил одеваться. Он суетливо привязал к поясу блокнот и стило, закрепив их в нужном положении. Он посмотрел на себя в зеркало.

Несмотря на искажение полированного металла, он видел, что выглядит ужасно. Под глазами у него пролегла сетка тонких синих вен. И чувствовал он себя ужасно. Первую половину ночи он не спал, расхаживая взад-вперед. Он сказал себе, что не сможет заснуть, пока Баллиста и Максимус не вернутся со своего глупого театрального поручения. Когда, вскоре после полуночи, они вернулись, в хорошем настроении, смеясь и поддразнивая друг друга, Деметрий лёг спать. Он всё ещё не мог заснуть.

Лишенный забот о других, он был вынужден столкнуться со своими страхами за себя.

Не было спасения от мысли, что утром персы вернутся. Деметрий не слишком успокоился после выступления Баллисты за ужином. Он хорошо знал свой кириос : этот крупный, грубоватый северянин не умел лгать. Его заявления о том, что сердца персов не будут в этом. Когда этот толстый евнух спросил, правда ли, что если они выживут завтра, то будут в безопасности, что ответил Баллиста? Что-то вроде того, что это в общих чертах правда. Кириос не умел притворяться. Но, опять же, в глубине души кириос был тревожным. Именно это делало его таким хорошим солдатом – его одержимая забота о деталях – делала его таким превосходным осадным инженером. Но на этот раз он, безусловно, был прав. Это был последний бросок персов.

Шапур и его придворные довели бы своих воинов до состояния мыльной пены фанатизма и ненависти. Они хотели бы съесть сердца защитников сырыми.

Деметрий, сам того не желая, продолжал вспоминать первое нападение персов. Свирепые темнобородые воины, взбирающиеся по лестницам с длинными мечами в руках, с жаждой убийства в сердцах. И завтра это повторится: тысячи и тысячи восточных воинов перелезут через брустверы, разя их ужасными мечами, рубя всех на своём пути: оргия крови и страданий.

Само собой разумеется, что в Галлиникии, когда петухи только начинают петь, а в мирное время люди ещё крепко спят, в то время, задолго до рассвета, когда свите герцога Рипы было приказано собраться, Калгаку пришлось будить Деметрия от тревожного сна, в котором он без конца гнался за престарелым сновидцем по узким, грязным переулкам города. Как ни странно, этот человек оставался вне досягаемости, в то время как сзади доносились звуки преследования Сасанидов, крики мужчин и женщин, треск горящих зданий.

«Нельзя терять времени», — не без доброты сказал старый каледонец.

«Они все завтракают в большой столовой. Всё будет хорошо. Они чувствуют себя хорошо».

Калгак не ошибся. Когда Деметрий вошёл в столовую, где в этот ранний час ещё горели лампы, его встретил взрыв смеха. Баллиста, Максим, центурион Кастрий, знаменосец Пуденс, двое оставшихся посланников, один оставшийся писец и десять всадников- сингуляров теснились, уплетая яичницу с беконом.

Баллиста подозвал Деметрия, пожал ему руку и попросил Максимуса подвинуться, чтобы освободить ему место. Настроение у Баллисты и Максимуса было даже лучше, чем по возвращении прошлой ночью. Они смеялись и шутили с другими мужчинами. Однако Деметрию, перед которым стояла нежеланная тарелка с едой, зажатая между двумя мужчинами с севера, показалось, что он уловил скрытое напряжение, хрупкость их юмора.

Максимус поддразнивал герцога за то, что тот пьёт только воду. Баллиста сказал, что хочет сохранить ясную голову – состояние, которое, как он заверил всех, его телохранитель никогда не испытывал; сегодня вечером он будет пить до тех пор, пока не запоёт сентиментальные песни, не скажет им всем, что любит их как братьев, и не отключится.

Закончив завтрак, они толпой направились в главный двор дворца, чтобы вооружиться. Теперь всё было тише: тихие разговоры, короткие взрывы смеха.

Один за другим люди исчезали в отхожих местах. Из жилых помещений появились Калгак и Багой, неся парадные доспехи герцога . Созревшие, неношеные до сих пор.

«Если ты собираешься победить царя царей Сасанидов, ты должен выглядеть как настоящий римский полководец», — сказал Калгак.

Баллиста предпочёл бы его старую, потрёпанную войной кольчугу, но спорить не стал. Калгакус всегда хотел проводить его в строй, но Баллиста слишком часто этому препятствовал. Он стоял, раскинув руки, пока Калгакус и Максимус застёгивали его нагрудник и спину кирасы, надевали богато украшенные наплечники и бахрому из тяжёлых кожаных ремней, предназначенных для защиты мужского достоинства и бёдер. Баллиста надел на него пояс с мечом, а затем позволил Калгакусу накинуть ему на плечи новый чёрный плащ. Поверх плаща Калгакус накинул волчью шкуру, надетую прошлой ночью, чтобы защититься от утренней прохлады, и протянул Баллисте шлем.