Он разглядывал своих спутников. Калгак пил медленно, размеренно, целеустремлённо. Словно винт Архимеда, откачивающий воду из трюма, он опустил чашу. Максимус тоже допивал свою долю, но делал глотки или глотки, когда позволяли его размахивающие и рубящие жесты, иллюстрировавшие его нескончаемую болтовню. Мамурра ждал своего часа.

«Странно, что грек Деметрий отказался от выпивки. Думаешь, он расстроен, что Баллиста сегодня купила этого симпатичного перса? Один бродяга боится другого бродяги в доме? Нет ничего ниже в доме, чем вчерашний любимец». Мамурра наблюдал, как обычно подвижные черты лица Максимуса застыли, его лицо стало непроницаемым.

«Вкусы господина не в этом направлении. В его племени таких людей убивают, как... в римской армии». Максимус повернулся и посмотрел Мамурре прямо в лицо.

Префектус фабрум на мгновение или два задержал взгляд на телохранителе, а затем отвёл взгляд. «Уверен, так оно и есть». Мамурра заметил, как бармен обменялся многозначительным взглядом с человеком, который, будучи достаточно уродливым, годился ему в братья и отвечал за дверь.

Мамурра решил попробовать другой подход. Его винный кубок был украшен сценой бурной оргии. Это была грубая копия старинного стиля расписных ваз, которые теперь так часто коллекционировались богачами как антиквариат, как предметы для разговора. Как и всё убранство зала, включая две нелепо огромные фальшивые дорические колонны по обе стороны от двери на лестницу, кубки для питья должны были создавать у бедных посетителей бара иллюзию элитарного образа жизни. Мамурра знал это, потому что часто бывал в домах богатых, иногда даже вполне законно.

«Думаю, мне не помешает секс», — сказал он. «Если кому-то из вас нужна девушка, пожалуйста».

«Это ужасно мило с вашей стороны, мой дорогой префект. Мы долго были в море, и, как, я уверен, знает такой образованный человек, как вы, в море секса не бывает. Моряки говорят, что он приносит худшую удачу. Интересно, включает ли это в себя и секс с вами? Если так, то удивительно, что мы вообще добрались до порта, учитывая, что Калгак бренчит, как Приап, в женской половине». Максимус оглядел комнату. «Вон там! Вон там! Видение!»

«Видение красоты!»

«Что, толстая девчонка?» — спросил Калгакус, проследив за направлением его взгляда.

«Зимой тепло, летом тень». Максимус лучезарно улыбнулся и отправился заключать сделку.

«А теперь посмотрим, сможем ли мы что-нибудь выжать из этого жалкого старого каледонского ублюдка», — подумал Мамурра.

«Как вы это терпите?» — спросил он.

«Это просто его путь».

«Я заметил, что иногда он даже с герцогом разговаривает в таком тоне. Как ему это сходит с рук?»

Последовала долгая пауза, пока Калгакус продолжал понижать уровень напитка. «За спасение жизни», — наконец произнёс он.

«Когда Максимус спас ему жизнь?»

Ещё одна долгая пауза. «Нет, доминус спас жизнь Максимусу. Создаёт связь».

Начиная отчаиваться, Мамурра снова наполнил чашу Калгака. «Почему Дукс назван в честь осадной машины?»

«Возможно, он получил прозвище Баллиста, потому что всегда интересовался осадными машинами».

«Это чертовски безнадежно, — подумал Мамурра. — Он должен быть хорошим господином , чтобы служить».

Старый раб выпил и, казалось, обдумывал это. «Может быть».

«Ну, он, кажется, простой хозяин. Никаких особых требований». Мамурра был очень настойчив.

«Вареные яйца», — сказал Калгакус.

'Извини?'

«Яйца всмятку. Очень к ним привередничаю. Должно быть именно так».

Баллиста сидела на каменных ступенях, спускавшихся от пристани к воде.

Впервые после Брундизия он чувствовал себя счастливым. Он только что написал письмо Юлии и приложил к нему короткую записку, чтобы она прочитала её сыну. Он отправил на другую императорскую триеру Калгака, выглядевшего пьяным , с просьбой к прокуратору доставить письмо. Даже если они уже уехали из Рима на виллу в Сицилии, что было маловероятно, письмо скоро должно было до них дойти. Осеннее солнце согревало его лицо, сверкая на ярко-синем море.

Он взял свой экземпляр « Как защищать осажденный город» Энея Тактика и пролистал свиток папируса, чтобы найти нужное место. «Объявляю

денежное вознаграждение тому, кто разоблачит заговорщика против города...

Предлагаемая награда должна быть открыто объявлена на агоре , у алтаря или святилища». Баллиста уже читал этот сценарий. Его основной смысл заключался в необходимости постоянно быть начеку против предателей внутри. Когда Эней писал, Средиземноморье представляло собой мозаику враждующих городов-государств, каждое из которых было изобилующим потенциальными революционерами. Никогда не следует исключать возможность предательства, но времена изменились. Теперь всё стало проще: если не было гражданской войны, то это была империя Романии против тех, кто находился за пределами города. Главной опасностью, с которой Баллиста столкнётся при Арете, будут регулярные персидские осадные работы — артиллерия, тараны, рампы и мины. Это был тот вид практической осадной техники, который был понятен большому северянину.

Его телохранитель приближался, ведя новоприобретённого персидского раба по причалу. Баллиста поблагодарил Максимуса и отпустил его; под загаром телохранителя проглядывала нездоровая бледность, он вспотел гораздо сильнее, чем следовало на солнце, а глаза его выглядывали из-под почти плотно закрытых век. Максимус слегка кивнул и ушёл. Словно по волшебству, появился Деметрий со стилосом и блокнотом наготове.

Баллиста внимательно изучал персидского мальчика. Он был высок, почти такого же роста, как и сам северянин, с кудрявыми чёрными волосами и бородой. Его тёмные глаза смотрели подозрительно, и в его взгляде чувствовалась явная враждебность. «Сядь», — сказал он по-гречески. «Багой — это рабское имя?» Персидский мальчик кивнул.

«Прояви уважение! Да, Кириос!» — рявкнул Деметрий.

«Да, Кириос», — сказал перс по-гречески с сильным акцентом.

«Как тебя звали до того, как тебя поработили?»

Последовала пауза.

«Хормизд».

Баллиста заподозрила, что он лжет. «Хочешь, чтобы тебя снова звали Хормизд?»

Вопрос застал юношу врасплох. «Э-э... нет... Кириос».

'Почему нет?'

«Это было бы позором для моей семьи».

«Как вы попали в рабство?»

Снова наступила пауза, пока перс обдумывал ответ. «Меня схватили... какие-то арабские... разбойники, Кириос».

«Еще один хитрый ответ», — подумал Баллиста, следя глазами за полетом чайки, улетающей на север.

Мальчик, казалось, немного расслабился.

«Я расскажу тебе, почему я тебя купил». Мальчик мгновенно напрягся. Он боялся худшего. Казалось, он готов был бежать или даже драться. «Я хочу, чтобы ты научил меня персидскому. Я хочу выучить и язык, и обычаи персов».

«Большинство персидских аристократов немного говорят по-гречески, Кириос», — с облегчением сказал мальчик.

Баллиста проигнорировал его. «Исполняй свои обязанности хорошо, и с тобой будут хорошо обращаться. Попробуй сбежать, и я тебя убью!» Он заёрзал на стуле. «Как персы под династией Сасанидов свергли парфян? Почему они так часто натравливают своих всадников на Римскую империю? Как им так часто удавалось побеждать римлян?»

«Так пожелал бог Мазда», — последовал мгновенный ответ.

Если первая стратегия по разрушению стен провалилась, следует попробовать другую.

Баллиста продолжил: «Расскажи мне историю династии Сасанидов. Я хочу узнать о предках царя Шапура и об их деяниях».

«Существует много историй о происхождении этого дома».

«Назови мне те, во что ты веришь». Мальчик был осторожен, но Баллиста надеялся, что гордость побудит его заговорить.

Юноша собрался с мыслями. «Давным-давно, когда владыка Сасан путешествовал по землям, он прибыл во дворец царя Папака. Папак был провидцем и мог предсказать, что потомкам Сасана Мазда предназначил привести персов к величию. У Папака не было дочери или родственницы, которую он мог бы предложить Сасану, поэтому он предложил ему свою жену. Он предпочел вечную славу сасанидских персов своему собственному позору. Сыном, рождённым у Сасана, был Ардашир, Царь Царей, который тридцать лет назад сверг парфян. Сын Ардашира – Шапур, Царь Царей, Царь Арийцев и неарийцев, который по воле Мазды сокрушает римлян». Юноша с вызовом посмотрел на Баллисту.

«И Шапур хочет вернуть все земли, которыми в древности правили персы, до того как Александр Македонский захватил их империю? Значит, он собирается отобрать у римлян Египет, Сирию, Малую Азию и Грецию?»

«Нет... ну, да».

«Какой? Нет или да?»

«Да, в том смысле, что это исконные земли, которые необходимо вернуть, но нет, в том смысле, что это не всё, что он отнимет у римлян». Глаза мальчика засияли от рвения.

«Тогда какие еще земли у него могли быть?» Баллиста подозревал худшее.

«Царь царей Шапур в своём совершенном смирении признаёт, что он всего лишь орудие бога Мазды. Он понимает, что предназначение его дома — нести священный огонь Мазды всему миру, заставить все народы поклоняться Мазде, сделать весь мир арийским!»

Вот и всё. Мимолетное чувство счастья Баллисты испарилось.

Персам не нужны были временные тонкости, такие как правое дело. Не было никакой надежды на компромисс или отсрочку. Казалось, не было и надежды на конец: это была религиозная война. На мгновение Баллиста увидел мир глазами персидского юноши: армии праведников, чья численность сравнима со звёздами на небе, мчались на запад, чтобы очистить мир. И всё, что стояло на их пути, – это сам Баллиста и изолированный город Арета.

OceanofPDF.com

III

Максимусу потребовалось время, чтобы выпивка выветрилась. Как только Баллиста позволила ему, он купил на главной рыночной площади хлеб, сыр, оливки, воду и небольшой кусочек сот и отправился на поиски тихого места, чтобы посидеть. Он нашел заброшенный сад и выбрал место, откуда были видны обе возможные точки проникновения. Проверив кустарник на наличие змей, которых он особенно боялся, он уселся за единственную книгу, которая у него была: роман Петрония « Сатирикон». Максимус перепробовал другие книги с тех пор, как Баллиста научил его читать по-латыни в Африке несколько лет назад, но ни одна не тронула его так, как эта. Она показывала римлян такими, какими они были на самом деле: похотливыми, пьяными, жадными, двуличными и жестокими – людьми, во многом похожими на него самого.

На следующий день Максимус чувствовал себя полным жизни. Сразу после рассвета капитан объявил, что, поскольку он видит вершину горы Тенос, день благоприятен для плавания. Баллиста выполнила правильный ритуал, и «Конкордия» снялась с якоря. Максимус стоял на эпотисе , или гребном брусе, сразу за тараном корабля, наслаждаясь прекрасным видом на лазурное море. Какая милая ирония: вот он, раб, наслаждается солнцем и брызгами на лучшем месте корабля, в то время как позади и ниже него сто восемьдесят свободных людей, формально солдат Рима, многие из которых были добровольцами, сидят на жестких скамьях в душной полутьме, гребя на этом огромном судне. Пусть бедняги получат занозы в задницы, подумал он.

Рабство не тяготило Максима. Другие же, например, юный Деметрий, переносили его с трудом. Греческий юноша смотрел на него свысока с тех пор, как объявили об их остановке на Делосе. Возможно, это было связано с тем, как люди стали рабами. Некоторые рождались рабами. Некоторых младенцами бросали на навозных кучах и забирали работорговцы. Некоторые были настолько бедны, что сами продавали себя в рабство. Некоторых обращали в рабство за преступления; других захватывали пираты или разбойники. За пределами империи многие были порабощены могущественными армиями Рима – теперь, когда римские армии, похоже, привыкли проигрывать, таких стало меньше. А были и те, кто попал в такое же положение, как и сам Максим.

Когда он был свободным человеком, его звали Мюртах. Его последнее воспоминание о свободе – смех с другими воинами. Они привязали крестьянина к дереву, надеясь, что у него, возможно, спрятан горшок с золотом, и передавали из рук в руки бурдюк с пивом. Его первое воспоминание о рабстве – как он лежит в кузове повозки. Руки его были крепко связаны за спиной, и с каждым толчком безрессорной повозки боль в голове усиливалась. Он не помнил ничего из того, что происходило между этими двумя. Словно кто-то взял его папирусный свиток «Сатирикона» , вырвал несколько листов и склеил разорванные концы, или, может быть, лучше сказать, вырвал несколько страниц из одной из тех новых книг. История просто перескакивала с одной сцены на другую.

В повозке был и другой воин, которому сохранили жизнь ради рабства, Кормак. По-видимому, они совершили набег на соседнее племя, пасшее скот, и его воины их догнали. Завязалась напряжённая схватка, и Мюртах получил ранение в голову из пращи и упал камнем вниз. Теперь их везли на побережье, чтобы продать римским работорговцам.

Кормака не продали. Незначительная рана в ноге обострилась, и он умер. Мюртах умер. Его первый владелец посчитал, что Максимус – подходящее имя для потенциального рекрута на арену, поэтому его больше не звали Мюртахом. Максимуса отправили в Галлию и продали ланисте , тренеру странствующей группы гладиаторов. Сначала он сражался жестоким цестусом – перчаткой боксёра с металлическими шипами. Но произошёл инцидент: Максимус и ретиарий, боец, владеющий сетью и трезубцем, поссорились из-за денег. Чтобы возместить ущерб, понесённый из-за увечья ретиария , Максимуса продали в другую труппу, где он сражался продолговатым щитом и коротким мечом мурмиллона .

Максимус сражался в огромном каменном амфитеатре Арелата, когда Баллиста впервые увидела его. Энгл заплатил за него с лихвой, и не без оснований. Тогда, по пути на дальний запад, Баллисте понадобились две вещи: кто-то, кто прикроет его спину, и кто-то, кто научит его кельтскому языку.

Максимус не был одержим идеей освобождения, как другие рабы. Римляне были необычайно щедры в вопросах освобождения рабов, но лишь потому, что освобождение множества рабов было своего рода пряником, который вместе с кнутом распятия удерживал их от актов отчаяния, массового бегства или восстания. На индивидуальном уровне это был способ для римской элиты продемонстрировать свою