Баллиста закутался в мягкий халат и вышел на террасу. В сгущающемся полумраке под портиком он обнаружил еду, прислонённую к задней стене. Подняв за ручку тяжёлую серебряную крышку, он налил себе напиток и зачерпнул горсть миндаля. Накрыв крышку, он вернулся на своё привычное место у стены террасы.

Это было лучшее время дня. На западе сельскохозяйственные земли Месопотамии были окутаны пурпурной дымкой с наступлением ночи. Прохладный ветер дул с Евфрата.

Засияли первые звёзды. Летучие мыши рыскали по склону скалы. Но ничто из этого не вернуло Баллисте мимолётный покой купальни.

Сегодня всё шло хорошо. Но это была удача. Баллиста построил земляные валы для защиты стен и башен от артиллерии и таранов; то, что они спасли укрепления от подкопа, было удачей. И всё же Баллиста печально улыбнулся в темноте: если кто-то списал это на его дальнозоркость, это не помешало бы моральному духу. Он отдал приказ воспользоваться своей удачей.

Всю ночь мужчины трудились, засыпая падающую башню землёй. К утру парапеты башни и стены должны были быть заменены или укреплены.

Персы бросили на город Арету все орудия осады: осадные башни, большой таран – Славу Шапура – осадный вал, мину. Всё это провалилось. Оборона держалась. Сейчас было первое октября. Дожди должны были пойти в середине ноября. У персов не было времени собрать материалы и начать новую регулярную осаду. Но только эти малосведущие защитники могли поверить, что опасность миновала. Царь царей не собирался сдаваться побеждённым. Разочарования, потери, пятно на его славе –

Всё это укрепило бы его решимость. Шапур не собирался снимать осаду. Если его осадные инженеры не смогут сдать ему город, он накажет их — возможно, жестоко — и прибегнет к более простой стратегии.

Он отдал приказ предпринять еще одну попытку штурма города.

Пять с половиной месяцев осады измотали защитников.

Потери росли. Когда Сасаниды снова пошли в атаку, Баллиста задался вопросом, хватит ли защитников, чтобы отразить их натиск.

Шторм не грянет завтра; у Шапура и его вельмож не было времени, чтобы разжечь в своих людях боевой пыл. Он грянет послезавтра. У Баллисты оставался один день. Завтра он пошлёт ещё людей к пустынной стене. Он пойдёт к ним. Он поговорит с ними, попытается их подбодрить. Завтра вечером он устроит последний ужин для своих офицеров и видных горожан; постарается воодушевить их.

Недоброе подумал он о последнем ужине Антония и Клеопатры в Александрии. Как там называли обедающих? «Неразлучные в смерти» –

что-то в этом роде.

Поняв, что напиток окончен, Баллиста на секунду задумался, сможет ли он перебросить тяжёлый глиняный кубок через рыбный рынок далеко внизу, в чёрные воды Евфрата. Но он ничего подобного не сделал. Вместо этого он вернулся к портику. За колоннами было совсем темно. Он нашёл еду только потому, что уже знал, где она.

Раздался скрежет чего-то, царапающегося по кирпичной кладке. Он замер. Звук раздался снова, с южной стороны террасы. Баллиста присел. Из-за южной стены появилась какая-то фигура. По сравнению с темнотой под портиком, где ждала Баллиста, на террасе было довольно светло. Баллиста разглядел фигуру в чёрном, спустившуюся с южной стены, ведущей в город. Раздались новые звуки скрежета по кирпичной кладке, и к первой присоединились ещё две фигуры в чёрном.

Раздался тихий скрежет, когда трое обнажили оружие. На коротких мечах заблестел звёздный свет.

Баллиста потянулся за своим мечом. Его не было на поясе. Дурак, ты... Тупой болван. Он оставил его в бане. Так вот чем всё это закончится: предательство собственной глупости. Он потерял бдительность и будет наказан. Ты, тупица. Дурак ёбаный. Даже этот бедняга Мамурра тебя об этом предупреждал.

Трое убийц в чёрном медленно двинулись вперёд. Баллиста натянул плащ наполовину на голову, чтобы прикрыть лицо и длинные светлые волосы. Если каким-то чудом он выживет, он должен будет поблагодарить Калгакаса за то, что тот нашёл плащ из тончайшего индийского хлопка чёрного цвета, который обычно носил его доминус . Тёмные фигуры двинулись по террасе. Очень осторожно двигаясь, Баллиста нащупал пальцами левой руки большую серебряную крышку для еды. Он схватился за ручку.

Правой рукой он нащупал тяжёлый глиняный кубок, из которого пил. Как оружие, он был не очень хорош, но всё же лучше, чем ничего. Он затаил дыхание и ждал.

За рекой залаяла лиса. Трое убийц остановились. Они были в нескольких шагах от Баллисты. Один из них помахал рукой, приглашая ближайшего Баллисту спрятаться под портиком. Северянин выпрямился, готовый к прыжку.

Дверь на террасу открылась. Прямоугольник жёлтого света озарил стену, погрузив всё вокруг в ещё более глубокую тьму. Убийцы остановились.

«Кириос? Кириос, ты здесь?» — раздался голос Деметрия. Через мгновение, когда ответа не последовало, послышалось, как молодой грек возвращается во дворец. Его тень исчезла из прямоугольника света.

Один из убийц тихо заговорил по-арамейски. Все трое молча прокрались к открытой двери. Тот, что стоял у входа, чьё ночное зрение было испорчено из-за яркого света, прошёл не более чем в четырёх шагах от Баллисты. На краю жёлтого пятна они остановились, приблизившись.

Вместе. И снова кто-то прошептал по-арамейски, так тихо, что Баллиста, вероятно, не разобрал бы слов, даже если бы говорил на этом языке.

Первый убийца проскользнул в дверь.

«Безопасно», – подумала Баллиста. Пусть войдут, пробегут через террасу, северную стену, спрыгнут в переулок, сделают несколько шагов до двух стражников у северной двери, заберут их, бегут в главный двор, заберут пятерых всадников из караульного помещения, подберут меч и вернутся через главный вход в жилые помещения. Возьмите одного из этих мерзавцев живым, и тогда мы узнаем, кто их послал.

Второй убийца проскользнул через дверь.

Но — Деметрий. Греческий юноша будет убит, а может, и Калгак тоже.

Баллиста шевельнулась. Когда третий убийца шагнул в дверь, Баллиста подошла к нему сзади. Северянин ударил мужчину тяжёлым кубком по затылку. Раздался тошнотворный стук, звук бьющейся посуды. Задохнувшись от боли, мужчина обернулся. Баллиста ударила его по лицу осколками посуды, впиваясь в кожу. Мужчина упал навзничь, его лицо превратилось в кровавое месиво.

Сразу за дверным проемом Баллиста приняла боевую стойку, повернувшись боком, выставив крышку из-под еды в качестве импровизированного щита, и отведя осколки стакана назад для удара.

Один из убийц оттащил раненого в сторону. Третий прыгнул вперёд, нанеся удар снизу мечом. Баллиста принял удар на себя, опустив крышку от еды. Он почувствовал, как мягкий металл прогнулся. Удар пронзил руку до плеча. Он сделал выпад с разбитым стаканом. Выпад оказался слишком коротким, и человек в чёрном отшатнулся назад, за пределы досягаемости. Мужчина снова нанёс удар. Баллиста наклонил свой импровизированный щит, чтобы отразить удар.

И снова его ответный удар не достиг цели.

Другой, невредимый убийца, толпился позади противника Баллисты, подпрыгивая, отчаянно пытаясь занять позицию для атаки. Баллиста знал, что, пока он удерживает дверь, они могут атаковать его только по одному. Ещё один удар отколол кусок от ненадёжного щита северянина. Баллиста обнаружил, что он кричит – гулким, бессловесным рёвом ярости.

Меч противника снова и снова вонзался в его всё более изношенный щит. Укрытие из еды было неудобным, оно давало меньше защиты и с каждым ударом становилось всё тяжелее.

Убийца, не сумевший добраться до Баллисты, перестал прыгать с ноги на ногу. Он посмотрел на трёхдюймовую сталь, торчащую из его…

Живот. Он открыл рот. Потекла кровь. Его отбросило в сторону.

Поняв, что за спиной у него что-то не так, убийца, сражавшийся с Баллистой, пригнулся, развернулся и нанёс удар в голову Максимуса. Хибернец парировал удар, отклонив запястье, чтобы отвести клинок в сторону, и шагнул вперёд, чтобы вонзить своё оружие в горло убийцы.

«Не убивайте другого. Возьмите его живым», — крикнул Баллиста.

Раненый отполз к краю комнаты. На клетчатом кафеле виднелось пятно крови. Прежде чем Баллиста или Максимус успели что-либо предпринять, последний убийца опустился на колени, приставил остриё меча к животу, уперся рукоятью в кафель и бросился вперёд.

Раздался ужасный звук, когда меч пронзил его внутренности. Он рухнул на бок, обвиваясь вокруг собственного клинка, и задергался в предсмертной агонии.

С самого начала все не предвещало ничего хорошего званому ужину у Баллисты.

Дело было не в обстановке: большая столовая дворца герцога Рипе был великолепно украшен. Окна, выходящие на террасу, были открыты, чтобы вдыхать вечерний бриз, дующий с Евфрата.

Для защиты от насекомых были развешаны занавеси из тонкой ткани. Полированные столы из кедрового дерева были расставлены в форме перевернутой буквы U. Вопреки обычаю, согласно которому обедающих не должно быть больше, чем девяти муз, места были накрыты на тринадцать человек. Это был скорее военный совет, чем светское собрание, и это должно было быть чисто мужским мероприятием. За столом с Баллистой сидели его старшие командиры Ацилий Глабрион и Турпион, а также трое охранников караванов, ставшие римскими офицерами: Иархай, Анаму и Огелос. Присутствовали и менее высокопоставленные офицеры: два старших центуриона из двух когорт III легиона, Антонин Приор и Селевк, из XX когорты, Феликс и Кастрий, в качестве заместителя префекта фабрума. В состав совета вошли трое наиболее влиятельных городских советников — бородатый христианин Феодот, неприметный коротышка по имени Александр и, что самое необычное, евнух по имени От. Как часто говорил бедный Мамурра, на востоке дела обстоят совсем иначе.

Дело было не в еде, питье или обслуживании. Несмотря на месяцы осады, мяса, рыбы и хлеба было вдоволь. Правда, фруктов было мало.

- всего несколько свежих яблок и несколько сушеных слив, а овощи были редки и скудны («Сколько стоит чертова капуста?» - как красноречиво воскликнул Калгакус) - но не было никакой опасности

Вино кончилось, и гостям пришлось прибегнуть к несчастливому средству — пить воду, а слуги приходили и уходили с молчаливой деловитостью.

От начала и до конца, от крутых яиц до яблок, на пиру витал призрак. О трёх обнажённых трупах, прибитых к крестам на агоре , о предательстве, которое они символизировали, никто не говорил, но редко забывал. На рассвете Баллиста приказал раздеть убийц и выставить их на всеобщее обозрение. На каждом кресте, под их ногами, была прибита табличка с обещанием большой награды тому, кто опознает их. Лицо одного было изуродовано, но раны двух других были на теле. Их должно было быть легко опознать. Пока что никто, кроме одного безумца и двух праздношатающихся, не явился. Солдаты избили их за безрассудство.

Ближе к концу трапезы, когда Баллиста разломил ещё одну буханку пресного хлеба и передал половину Турпио, он понял, что не одинок в мысли о предателе, который должен быть здесь. Пообещав здоровье всем остальным, он обмакнул хлеб в общую миску, и это был тот, кто организовал покушение на Баллисту прошлой ночью, тот, кто, если бы мог, предал город врагу.

Баллиста оглядел своих товарищей по трапезе. Справа от него Ацилий Глабрион, словно бы предпочёл быть в другой компании, жадно потягивая вино хозяина. Слева Турпион, казалось, тайно наслаждался безумствами человечества в целом и сидящих за столом в частности. Три охранника каравана, воспитанные в суровой школе взаимной ненависти, ничем не выдавали своих чувств. Внешний вид городских советников мало что мог сказать: христианин Феодот выглядел блаженным, евнух Отис – толстым, а тот, кого звали Александром, – практически безымянным. Лица четырёх центурионов выражали подобающее почтение. Вместе компания выглядела как можно более далёкая от «тех…» «неразлучные в смерти», как можно было бы себе представить, — группа разнородных людей, собранных вместе Тюхе, и один из них — предатель.

Неудивительно, что вечер тянулся медленно, разговор затих. Менее важным членам группы, центурионам и городским советникам, не следовало начинать разговор. Остальные, чтобы избежать темы распятий и всего, что с ними связано, снова и снова обдумывали вероятный ход событий на следующий день.

Никто не сомневался, что персы предпримут новую атаку утром. Весь день можно было видеть, как сасанидские вельможи разъезжали туда-сюда в своих

Лагерь, разносящий речи своим людям. Никто не пытался скрыть раздачу осадных лестниц и поспешный ремонт щитов. Все согласились, с большей или меньшей уверенностью, что после ужасных потерь персы не будут готовы к этому, что они не будут продолжать наступление: продержитесь ещё один день, и наконец Арета и все оставшиеся в живых в городе будут в безопасности.

Все согласились, что последнее распределение скудных людских резервов защитников было наилучшим из возможных. Поскольку девять центурий III легиона на западной стене теперь насчитывали в среднем всего по тридцать пять человек каждая, а шесть центурий XX когорты – всего по тридцать, Баллиста приказал разместить там всех уцелевших наёмников трёх защитников караванов. К ним должны были присоединиться несколько лучников-новобранцев под командованием лархаи; учитывая, что последний теперь уже обычно не участвовал в сражениях, фактически ими командовал Хаддудад. Кроме того, Баллиста довёл количество артиллерийских орудий до первоначальных двадцати пяти, перебросив их из других мест. Всё это, казалось, поставило оборону пустынной стены на прочную основу. Около 1300 человек, состоящих из 500 римских регулярных солдат, 500 наёмников и 300 новобранцев, при поддержке артиллерии, должны были отразить персидскую атаку. Конечно, это имело свою цену. Остальные стены теперь оборонялись только призванными на военную службу гражданами при очень слабой поддержке нескольких римских регулярных войск и недостаточного количества артиллерийских орудий.

За сырным блюдом тишину нарушил евнух-советник Отс, который, возможно, удивлённый собственной смелостью, обратился напрямую к Баллисте: «Значит, ты говоришь, что если мы продержимся ещё один день, мы будем в безопасности?» Один или два армейских офицера не смогли сдержать улыбку, услышав от евнуха собирательное выражение «мы продержимся» – они никогда не видели его на крепостных стенах. Баллиста не обратил внимания на выражение лиц своих офицеров. Он пытался преодолеть предубеждение против евнухов, привитое ему и северным детством, и римским воспитанием. Это было не так-то просто.