«Обрушьте шахту», — сказал Баллиста.

Кастриций обернулся и отдал залп приказов. Группа людей с ломами и кирками пробиралась к выходу из туннеля, преодолевая поток охваченных паникой легионеров. Другие взялись за верёвки, уже обвязанные вокруг некоторых опор шахты.

«Нет!» Максимус крепко схватил Балисту за плечо. «Нет. Ты не можешь этого сделать. Наши ребята всё ещё там».

Баллиста проигнорировала его. «Как можно быстрее, Кастриций».

«Ты, ублюдок, ты не можешь этого сделать. Ради всего святого, Мамурра всё ещё там».

Баллиста повернулся к своему телохранителю. «Ты хочешь, чтобы мы все умерли?»

Из темного входа в туннель доносился шум бешеной работы.

«Ты ублюдок, он твой друг».

Да. Да, он такой, но, Всеотец, я должен это сделать. Не думай, просто действуй.

Потом будет много времени для взаимных обвинений и чувства вины. Не думай, просто действуй.

Мужчины с ломами и кирками выскочили из шахты. Вместе с ними выскочило ещё несколько легионеров. Кастраций прокричал новые приказы. Люди на верёвках выдержали натяжение и – раз, два, три – начали тянуть.

Баллиста наблюдала. Максимус отвернулся.

Сначала одна, затем другая группа рабочих бросилась вперёд, спотыкаясь, некоторые падали, когда верёвки ослабли. Одна за другой вытаскивали шахтные стойки. Раздался низкий стон, затем странный рёв. Густое облако пыли окутало устье шахты.

В персидском туннеле было достаточно света, чтобы что-то разглядеть. Хотя Мамурра и не открывал глаз, он чувствовал, что света достаточно, чтобы что-то видеть. Он лежал на спине. На нём лежала невыносимая тяжесть, и в воздухе сильно пахло кожей. Он слышал персидские голоса. Один из них, очевидно, выкрикивал приказы. Как ни странно, лодыжка болела сильнее головы. Во рту ощущался резкий, железный привкус крови.

Мамурра осторожно приоткрыл глаза. На его лице лежал ботинок. Он не двигался. Было ясно, что его владелец мёртв. Раздался отдалённый стон, перешедший в рёв. Раздались крики, послышались шаги бегущих людей, и туннель заполнился пылью.

Мамурра закрыл глаза и попытался дышать неглубоко через нос.

Он не осмелился кашлянуть. Когда мгновение прошло, наступила тишина. Он снова открыл глаза. Он попытался пошевелиться, но повиновалась только правая рука, и при этом кожа локтя задела стену. Он немного сдвинул ботинок мертвеца, чтобы ему было легче дышать.

Он лежал у подножия груды тел. Каким-то образом это, рёв и пыль всё ему рассказали. Победоносные персы отбросили его и других раненых в сторону, убрав с дороги. Они следовали по пятам за разгромленными легионерами, когда Баллиста обрушила римскую шахту. Ублюдок. Грёбаный ублюдок. Северянин ничего другого не мог сделать, кроме как этот грёбаный ублюдок.

Было очень тихо. Закусив губу от боли, Мамурра пошевелил правой рукой. И меч, и кинжал исчезли. Он на мгновение замер.

Всё ещё было тихо. Медленно, подавляя всхлип боли, он поднял правую руку вверх и поперёк, просунув её за ворот кольчуги, а затем и под воротник туники. Кряхтя от усилий, он вытащил спрятанный кинжал. Он опустил руку, кинжал оказался у правого бедра. Он закрыл глаза и отдохнул.

Смерть его не беспокоила. Если философы-эпикурейцы были правы, всё просто вернётся ко сну и отдыху. Если же они ошибались, он не был уверен, что произойдёт. Конечно, существовали Острова Блаженных и Елисейские поля. Но он никогда не мог точно сказать, одно это место или два, не говоря уже о том, чтобы понять, как туда попасть. У него всегда был талант проникать в места, где ему не было места.

– но, как он подозревал, на этот раз нет. Его ждёт Аид. Вечность в темноте и холоде, порхая и пища, словно бесчувственная летучая мышь.

Сасанидам, должно быть, было проще. Падать в битве, становиться одним из благословенных и прямиком в рай. Мамурра никогда не задумывался, что же их ожидает на восточном небе – вероятно, тенистые беседки, прохладное вино и бесконечный запас толстозадых девственниц.

Северянину вроде этого ублюдка Баллисты, должно быть, было легче – у него, конечно, не было выбора, но всё равно ублюдок. Они с этим ублюдком об этом говорили.

Сражайтесь и умрите как герой, и верховный бог северян с этим диковинным именем, возможно – вполне возможно – пошлёт своих дев-воительниц, чтобы они привели вас в чертог прославленного северного военачальника, где, как это типично для северян, вы проведёте вечность, сражаясь каждый день и, волшебным образом залечивая раны, напиваясь каждую ночь. Нет, не вечность. Мамурра смутно помнил, что в мире Баллисты даже боги в конце концов умирают.

Нет , Мамурру беспокоила не смерть, а отсутствие жизни. Казалось чудовищной, непристойной шуткой, что мир может существовать, а он ничего об этом не знает. Знающий. Он, человек, который разузнал так много того, что ему не следовало знать.

Он знал, что значит быть живым. Идти по пшеничному полю, проводя рукой по колосьям пшеницы, колыхаемым ветром; стоять у здоровенного коня между ног, когда ты скачешь в долину, сквозь деревья, к чистой текущей воде, к холмам и деревьям на другом берегу – для него это не было настоящей жизнью. Нет, это было ожидание в темноте переулка слуги, которого ты подкупил или которым пригрозил, чтобы он пришёл и открыл калитку, проскользнуть внутрь, проскользнуть внутрь, чтобы раскрыть грязные тайны власть имущих, ублюдков, возомнивших себя выше…

Ему подобных. Лежать в темноте, зажатый за подвесным потолком, боясь пошевелиться, напрягая слух, чтобы услышать, как пьяные сенаторы переходят от ностальгии к откровенной измене. Вот это и есть жизнь, более живая, чем когда-либо.

Мелодия снова и снова крутилась у него в голове:

Мы привезем домой нашего лысого торговца шлюхой,

Римляне, заприте своих жен!

Мамурра услышал, как возвращаются персы. Он засунул правую руку обратно в тунику. Кулак сжал твёрдый металлический диск. Пальцы вывели слова: «MILES ARCANA». Очень скоро он станет очень тихим солдатом, поистине очень тихим. Если бы не было так больно, он, возможно, рассмеялся бы. Звуки приближались. Он снова потянулся к кинжалу у бедра. Он ещё не решил: попытаться забрать с собой одного из этих мерзавцев или покончить с ними быстро? Так или иначе, четвёртый фрументарий, тот, которого остальные не заметили, был готов умереть. Рукоять кинжала скользила в его руке.

Сухой горох шевелился по коже тамбурина. Несильно, но ощутимо.

Максимусу это не понравилось. Словно те, кто остался внизу, пытались привлечь к себе внимание. Словно этот огромный квадратноголовый ублюдок Мамурра пытался прорыть себе путь наружу. Бедняга.

Кастраций взял бубен и перенёс его с западной стены башни на северную. Они подождали, пока осядет сухой горох. Некоторое время они лежали неподвижно, а затем двинулись дальше.

Они вышли на улицу и заглянули в три больших котла с водой, стоявших вдоль стены, обращённой к городу. Вода была спокойной.

Кастраций повёл их на север. Здесь, вдоль внутренней стороны городской стены, на расстоянии примерно пяти шагов, стояли ещё три котла с водой.

В двух ближайших к башне фонтанах вода рябила, а в самом дальнем она все еще была свежа.

«Ясно, что они делают», — сказал Кастраций. «Если бедняга Мамурра был прав, когда изначально намеревался прорыть подкоп под стеной, чтобы ввести войска в город, то теперь они передумали. Они знают, что мы этого ожидаем, поэтому решили подорвать юго-восточную башню и примерно десять шагов стены к северу от неё».

Он хорош, подумал Баллиста. Он не Мамурра – да будет мир с ним, – но он хорош. Когда Баллиста сформулировал традиционную фразу, её явная несоответствие поразило его.

«Можем ли мы их остановить?»

Не раздумывая, Кастраций ответил: «Нет, времени нет. Они могут взорвать свою мину в любой момент. Когда горох и вода перестанут двигаться, тогда и настанет время. Я пошлю весточку».

В конце концов, Баллиста и его свита едва успели достичь Пальмирских ворот, как весть до них дошла. Они развернулись и двинулись обратно.

Ничто не двигалось на поверхности воды. Сухой горох оставался на месте.

Персы прекратили копать. Оставалось только ждать. Башня и прилегающий участок стены были эвакуированы. Двое добровольцев остались на её зубцах. Условия были обычными для штурмующего отряда. Если они выживут, то получат крупную сумму денег. Если нет, деньги достанутся их наследнику.

Баллиста вызвал обе резервные центурии легионеров: Антонина Приора из караван-сарая и Антонина Постериора с Марсова поля. Солдаты выстроились на открытой площадке за башней. Они были вооружены. Они также несли саперные инструменты. Под рукой были груды бревен и глиняных кирпичей. Больше никто не мог придумать ничего другого.

Турпио, который теперь исполнял обязанности префекта фабрума и командовал XX Когором, стоял по одну сторону Баллисты. Рядом с Турпионом находился Кастриций, теперь заместитель нового префекта фабрума. С другой стороны Баллисты, как всегда, были Максимус и Деметриус. Белый дракон безвольно висел позади них.

Они ждали.

Через час появился неутомимый Калгак, а за ним вереница рабов, везущих воду и вино. Герцог Рипаэ и его спутники жадно пили в молчании. Говорить было почти не о чем. Даже Максимус, два дня неважно себя чувствовавший после подземной катастрофы, не нашелся с ответом.

Когда это произошло, предупреждения почти не было. Раздался громкий треск.

Стена возле башни задрожала. Казалось, она пошла рябью. Удерживаемая мощными земляными валами, неспособная упасть ни наружу, на равнину, ни внутрь, в город, она вертикально скользнула в землю примерно на два шага. Она содрогнулась, по её поверхности зигзагами пошли трещины, но она устояла. Потрясённая тишина.

Ещё один громкий треск. Юго-восточная башня пьяно качнулась вперёд. Её падение зацепилось за внешний земляной вал, и она накренилась. Она затряслась. Некоторые

Часть импровизированного парапета развалилась, и кирпичи посыпались вниз. Башня осталась стоять.

Баллисте показалось, что двое добровольцев на башне кричат. Но нет, цепляясь за то, что осталось от зубцов, они выли, выли, как волки. Вой разносился по всей стене, и солдаты присоединялись один за другим. Затем раздалось скандирование: «Бал-ис-та, Бал-ис-та».

Высокий северянин рассмеялся. Мужчины похлопали его по спине. Оборона Арете всё ещё держалась.

OceanofPDF.com

XVI

Баллиста лежала в бассейне фригидария . Прохладная вода пахла гвоздикой. Он был один; Максимус и Деметрий попросили выходной. Для любого, кто их знал, это не было неожиданностью после такого дня. Каждый искал освобождения по-своему. Максимус находил его с женщиной; Деметрий предпочитал менее физические, менее осязаемые утешения, предлагаемые сновидцем, астрологом или каким-нибудь другим шарлатаном. Баллиста с радостью исполняла их просьбы. Одиночество было редкостью для человека его положения.

Заткнув уши большими пальцами и заткнув ноздри указательными, он погрузился под воду. Неподвижно лежа под водой, с закрытыми глазами, он прислушивался к биению своего сердца и звону капающей воды. День выдался удачным. У башни и стены всё сложилось удачно. Но каждая преодоленная опасность влекла за собой новые.

Баллиста вынырнул, стряхивая воду с волос и вытирая глаза. От него пахло гвоздикой. Он рассеянно подумал, откуда у Калгакуса этот новый, непривычный запах. Он лежал неподвижно. Рябь на поверхности воды утихла. Баллиста осмотрел его тело: предплечья, обгоревшие на солнце, тёмно-коричневые, остальные – бледно-белые, два длинных шрама слева на рёбрах – ещё более бледные. Он согнул левую лодыжку, почувствовав, как хрустнула и хрустнула кость. Он широко зевнул, правая сторона челюсти хрустнула там, где была сломана. Ему было тридцать четыре. Иногда он чувствовал себя гораздо старше. Его тело получило серьёзные повреждения за тридцать четыре зимы, что он скитался по Средиземью между богами наверху и Адом внизу.

Баллиста начал думать об осаде. Он отогнал эти мысли, стремясь удержать мимолетное чувство покоя, которое принесла ванна. Он подумал о сыне. Прошло больше года – тринадцати месяцев – с тех пор, как он покинул Исангрим в Риме. Мальчику в марте исполнилось четыре. Он будет быстро расти, быстро меняться. Всеотец, не дай ему забыть меня. Глубокий Худ, Исполняющий Желания, позволь мне снова увидеть его. Баллиста чувствовал себя раздавленным тоской, печалью.

Не желая давать волю слезам, он снова нырнул под воду.

Резко встав, он почувствовал, как вода обрушилась на его мускулистое, измученное тело. Выйдя из бассейна, он отжал воду со своих длинных светлых волос.

Откуда ни возьмись, появился Калгак и протянул ему полотенце. Северянин начал вытираться. Он почему-то так и не привык к римской привычке просить других вытирать его полотенцем.

«Вам понравились духи ?» — спросил Калгакус, и его интонация выдала его мнение о них.

«Все в порядке».

«Это был подарок. От твоего жеманного маленького трибунуса Латиклавия. Видя, как вы с Ацилием Глабрионом друг к другу привязаны, я испытал его на одном из домашних рабов. Он не умер, так что, должно быть, он безопасен». Оба мужчины улыбнулись. «А вот и халат, который ты просил; тончайший прозрачный индийский хлопок, ты, мой нежный цветочек», — прохрипел Калгак.

«Да, я этим знаменит».

'Что?'

'Ничего.'

Хотя он говорил с прежней громкостью, Калгак, как всегда, делал вид, что верит, будто смена тона сделала его реплики, которые он произносил, когда они оставались наедине, совершенно неразборчивыми.

«Я поставил для тебя еду и питьё на террасе. Она в тени портика. Над ней навес от мух».

'Спасибо.'

«Понадоблюсь ли я тебе снова сегодня вечером?»

«Нет. Иди и предайся ужасному пьяному разврату, которого требуют твои пороки».

Не сказав ни слова благодарности, Калгакус повернулся и ушёл. Его куполообразная голова исчезала, а жалобы плыли за ним. «Разврат... пороки... и где я найду на них время, если я работаю до изнеможения, заботясь о тебе?»