Линия маскхалатов. Ещё дальше располагались персидские артиллерийские позиции. Баллиста усиленно искал, но не увидел ни струйки дыма, вырывающейся из-под рампы. Не было никаких признаков того, что должно было произойти.

Не было никаких признаков пожара, который должен был бушевать в искусственной пещере внизу, ужасного огня, который должен был прожечь подпорки, обрушив крышу пещеры и весь пандус над ней.

На поверхности все было совершенно неподвижно.

Вот и всё: всё было совершенно спокойно — ни артиллерии, ни стрельбы из луков, ни сбрасываемых в пустоту обломков. Вот-вот наступит: нападение может начаться с минуты на минуту.

«Хаддудад, поднимай людей на стену. Рептилии приближаются!» — крикнул он капитану наёмников, а Баллиста увидел, как экран перед персидским пандусом начал подниматься. Всеотец, мы проиграем эту гонку.

Так близко — нам не хватило всего нескольких минут.

Экран был растянут горизонтально. Баллиста нырнула за зубцы. Туча стрел, словно рой шершней, пронеслась по вершине крепости, отскакивая от камня. Часовой взвыл. Стрела вонзилась ему в плечо, он развернулся, потерял равновесие и покатился по склону внутреннего земляного пандуса, помешав легионерам, вылезавшим из своих укрытий и начинавшим подъём.

Шквал стрел прекратился. Баллиста быстро выглянул. Абордажный мостик тащили к нему через пустоту. Из-под его переднего края торчал зловещий шип. Баллиста оглянулся внутрь города. Защитники – римские регулярные войска, наёмники и местные рекруты – с трудом пробирались по внутреннему гласису: они не успеют.

Мост рухнул, его острие оказалось высоко над парапетом.

Не раздумывая, Баллиста схватился за него. Дерево под правой рукой было тёплым и гладким. Он закинул ноги на мостик. Его сапоги глухо стукнулись, когда он приземлился. Встав боком, выставив щит вперёд, он выхватил меч. Он услышал, как слева от него с грохотом опустились сапоги Максимуса – сапоги другого защитника за Хибернианцем. Абордажный мостик был нешироким.

Если никто не упадет, трое мужчин смогут удержать его — по крайней мере, на короткое время.

Впереди тянулась шеренга свирепых, тёмных, бородатых лиц с открытыми ртами, кричащими от ненависти. Под слоем пыли виднелись яркие цвета сасанидских облачений и блеск доспехов. Их сапоги барабанили по абордажному мостику.

Восточный воин с ревом бросился на Баллисту, даже не пытаясь воспользоваться длинным мечом в своей руке. Он хотел разбить свой щит о щит северянина, просто оттеснив защитника назад и с моста.

Баллиста позволил оттеснить себя назад. Он отступил вправо задней ногой – перил у моста не было; его сапог стоял слишком близко к краю – и завёл левую ногу за правую. Инерция перса потянула его вперёд. Когда Баллиста развернулся, он занес меч и ладонью вниз вонзил его в ключицу жителя востока. Кольчуга на мгновение защищала, затем остриё вошло, прорезав мягкую плоть и царапая кость.

Когда первый Сасанид пал, рядом с Баллистой и позади нее появился следующий.

Баллиста опустился на одно колено и взмахнул мечом по широкой дуге, ударив противника по лодыжке. Перс поспешно опустил щит, чтобы принять удар.

Наклонившись, потеряв равновесие, человек почти не имел шансов. Баллиста рванулся вперёд и вверх, вонзив щит в грудь противника, отбросив его назад и в сторону. На лице перса на мгновение отразился ужас, когда он понял, что под его сапогами ничего нет, что его сбросило с моста; затем он упал назад, размахивая руками в пустоту.

На секунду Баллиста покачнулся на краю, но затем восстановил равновесие.

Он взглянул налево. Вокруг Максимуса на полу лежали двое персов. Дальше один из всадников упал , но его место занял другой. Призвав двух других защитников держаться рядом, Баллиста осторожно отступил назад через тело первого убитого им сасанида.

Вереница разгневанных, искажённых лиц остановилась. Чтобы добраться до защитников, им пришлось бы рискнуть и наступить на тела четырёх мёртвых или умирающих. Сасаниды не были трусами, но глупо было бы добровольно поставить себя в невыгодное положение в подобном бою.

Баллиста почувствовал прилив уверенности: он сможет это сделать, он в этом хорош.

Идеальный фессалийски финт, после которого противник оказался за гранью возможного. Эйфорию северянина прервала резкая боль в правом бедре. Тонкая белая полоска внезапно превратилась в красную рану. Когда кровь потекла по бедру, он пошевелил ногой. Было больно. Очень больно. Но нога выдержит его вес. Стрела нанесла лишь скользящую рану.

Пригнувшись за щитом, Баллиста, под градом стрел, летящих с обеих сторон, посмотрел вниз, на осадный рамп. Ему показалось, что он увидел проблеск

дыма, клубами поднимавшегося из-под глиняных кирпичей у края пандуса. Он исчез прежде, чем он успел убедиться. Пот струился по спине. Муха, к его неудовольствию, снова и снова пыталась сесть ему на глаза. Нога пульсировала; скоро она закостенеет.

Сасанидский вельможа кричал на штурмующую группу на пандусе.

Вот-вот они придут в себя. Баллиста снова заглянула за край.

Вот! Появилась струйка дыма. На этот раз он был уверен. Ещё одна, и ещё одна.

Сасаниды на мостике поняли: что-то не так.

Они перестали кричать, перестали орать на защитников. Они недоумённо переводили взгляд с одного на другого. Это был шум, нечто, выходящее за рамки звуков, издаваемых людьми в бою, нечто глубокое, низкое и первобытное, нечто, похожее на гул волн, разбивающихся о скалистый берег.

На глазах у Баллисты дым валил со всей осадной рампы. Шум сменился глубоким грохотом землетрясения. Рампа словно задрожала. Абордажный мост начал дико дергаться. Выражения на лицах Сасанидов сменились ужасом. Сначала медленно, а затем слишком внезапно, чтобы уследить, центр рампы исчез из виду. Три боковые стены на мгновение выдержали. Абордажный мост закачался над бездной.

«Прыгай!»

С этим криком Баллиста резко развернулся и бросился бежать. Деревянные доски под его ногами вздыбились. Он карабкался на четвереньках, его меч опасно болтался в петле на запястье. Абордажный мостик скользнул назад, в пустоту. Его шип на мгновение зацепился за парапет.

В отчаянном прыжке, прыжке лосося, Баллиста едва успел перекинуть пальцы правой руки через край моста. Раздался оглушительный рёв. Грибовидное облако удушающей пыли и дыма ослепило его. Парапет обрушился. Абордажный мост начал скользить вниз, в бездну.

Чья-то рука схватила его за запястье. Хватка соскользнула, затем снова удержала. К ней присоединилась другая рука. Затем ещё одна. Хаддудад и Максимус втащили Баллисту на боевую площадку.

Некоторое время он лежал на спине в пыли, прижимаясь обеими руками к ране на бедре. Сквозь тьму он слышал стон тысяч тонн земли, дерева и камней, смещающихся вниз, и крики сотен, тысяч людей.

Густые, сладкие клубы дыма, призванные отпугивать рои насекомых, поднимались от курильниц. Несмотря на тучи мошек, вечер был единственным временем суток, которым Баллиста всё ещё наслаждалась в Арете. Артиллерия замолчала, и с Евфрата подул прохладный ветер. Терраса дворца герцога Рипа была лучшим местом для этого. Здесь, у двери, охраняемой всадниками , singulares и язвительное присутствие Калгакуса, Баллиста могла бы знать немного уединения.

Северянин взял свой напиток, подошёл и сел на стену, свесив одну ногу. В полумраке летучие мыши порхали по склону скалы. Внизу, под ним, текла великая река, постоянно меняющаяся, всегда одинаковая. Зелень тамарисков радовала глаза. Из-за реки доносился лай лисицы.

Баллиста поставил стакан на стену и снова взглянул на амулет, который принесли ему двое стражников. Посланник из Субуры, конечно же, погиб. Амулет нашли на его теле. При жизни он носил его под одеждой. Кожаный ремешок, на котором он висел на шее, затвердел от засохшей крови. Амулет представлял собой круглый диск, не больше пяти сантиметров в диаметре. Это был идентификационный жетон, одна сторона которого была пустая, а на другой – выбито два слова: МАЙЛЗ АРКАНУС. Баллиста повертел его в руках.

Размышления северянина были прерваны приближением Калгака.

«Эта горячая сирийская сучка и её несчастный отец снаружи. Он говорит, что хочет поговорить с тобой — наверное, хочет узнать, почему ты её до сих пор не трахнул».

«Это должно стать интересной беседой».

'Что?'

«Неважно, ты их проводишь?»

Калгакус ушёл. «Твой отец уже несколько месяцев назад повалил бы её на спину. Любой здравомыслящий человек на это пошёл бы».

Баллиста положил амулет в кошелёк на поясе и спустился со стены. Он отряхнул тунику. Он ещё не успел ни помыться, ни поесть.

«Господин, синодарх Лархай и его дочь Батшиба». Калгак не мог бы произнести это более учтиво.

Баллиста в последнее время почти не видела Иархая. Последние пару месяцев защитник караванов редко появлялся на стенах. Всё больше и больше

Более того, он доверил командование своими войсками капитану наёмников Хаддудаду. Хаддудад был прекрасным офицером, но постоянные отсутствия Иархая вызывали беспокойство.

Когда Иархай вышел из мрака портика, Баллиста поразился перемене в нём. Он выглядел похудевшим, даже измождённым. Сломанный нос и скула стали более заметными. Морщины на лбу и в уголках рта стали глубже.

«Аве, Иарх, Синодиарх и Препозит», — Баллиста официально приветствовал его, назвав его титулами как защитника каравана и римского офицера.

«Аве, Баллиста, Герцог Рипае». Они пожали друг другу руки.

С комом в горле Баллиста повернулся к девушке: «Аве, Батшиба, дочь Лархаи». Её глаза были чёрными, очень чёрными. Они улыбнулись, когда она ответила на его приветствие.

«Калгак, принеси, пожалуйста, еще вина и чего-нибудь поесть, оливок и орехов».

«Господин». Старый каледонец ушел, не издав ни звука.

«Если мы сядем на стену, то сможем насладиться прохладой ветерка». Баллиста наблюдала за гибкими движениями Батшибы, когда она села, поджав под себя ноги. Она была одета как одна из наёмниц своего отца. Она сняла шапку и повесила её за спиной на стену. Её длинные чёрные волосы рассыпались по плечам. Всеотец, но её тело было создано для противостояния мужчинам.

Бальста достаточно хорошо знал жителей Востока, чтобы не заговаривать с дочерью первым. Он достаточно хорошо знал жителей Востока, чтобы не спрашивать отца напрямую, чего тот хочет.

«Ваши люди проделали хорошую работу, лархаи, очень хорошую работу».

«Спасибо. Именно о них я и хочу с вами поговорить», — продолжил охранник каравана, поняв, что Баллиста кивает. «Они понесли большие потери. Из первоначальных 300 наёмников осталось всего 150, а более 100 новобранцев погибли. Я хотел бы получить ваше разрешение на набор ещё 100 гражданских. Пока они проходят обучение, их можно разместить на южной стене, где обычно спокойно».

«Да, я думал, что что-то подобное скоро понадобится. Думаю, вам следует попытаться набрать больше, скажем, 200 человек. Если подходящих свободных мужчин найти трудно, мы могли бы предложить свободу нескольким трудоспособным рабам».

«Моим товарищам по охране каравана, Анаму и Огелосу, это не понравится».

«Нет, но поскольку они не размещены на стене в пустыне, их войска не понесли сопоставимых потерь».

«Я поговорю с ними об этом мягко. Я не хочу их расстраивать».

Калгакус принёс еду и питьё. Баллиста отпил вина и обдумал последние слова Лархаи. Казалось, изменился не только его внешний вид.

Иархай, всё ещё стоявший на ногах, поднял кубок в сторону Баллисты. «Поздравляю с тем, что ты вчера разрушил персидский осадный вал. Это был отличный удар». Когда северянин кивнул в знак признательности, Лархай продолжил: «Оборона идёт хорошо. Конец вала стал переломным моментом. Теперь опасность меньше».

Баллиста вздохнула про себя. Лархай не мог поверить, что опасность миновала, как и сам Баллиста. Защитник каравана прекрасно знал о персидской мине из оврага, о возможности нового полномасштабного нападения и о постоянной угрозе предательства.

«Я думаю, нам предстоит долгий путь, прежде чем мы окажемся в безопасности», — Баллиста улыбнулся, пытаясь смягчить неловкость от противоречия гостю.

Наступило короткое молчание, и все выпили.

«На востоке дела идут хорошо. Ваши распоряжения у реки хороши». Поскольку неудачная попытка Сасанидов совершить морское путешествие больше не повторилась, Баллиста разрешил нескольким рыбацким лодкам выйти в море под строгим военным надзором. С каждой лодкой отправился по крайней мере один легионер из Порта Аквариа. Десять легионеров, привезших зерно из Цирцезия, оказались полезными.

«Да, свежую кефаль и угорь очень вкусные», — сказал Баллиста. Он недоумевал, к чему всё это клонится. Иархай доказал свою преданность, рассказав о своих солдатах, потом сделал вид, что опасность миновала, и теперь поднял тему реки. Северянин сделал ещё один глоток. Когда он впервые встретил Лархая, тот показался ему удивительно прямолинейным для жителя Востока. Многое изменилось.

На сломанной правой скуле Лархаи дрогнул мускул. «У меня есть несколько лодок». Он отвёл взгляд через реку, на приближающуюся месопотамскую ночь. «Одна из них называется „Исида“». Он с отвращением произнёс имя богини. «Она слишком велика для рыбацкой лодки. На ней скамьи для десяти гребцов. До всего этого я пользовался ею, чтобы подниматься вверх по реке для увеселительных поездок…

рыбалка, охота — иногда даже до самого Цирцезия».

«Все на Западе считают, что по Евфрату невозможно плыть на лодках, течение слишком сильное», — сказал Баллиста. Он взглянул на Батшибу.

Она сидела совершенно неподвижно. Её лицо ничего не выражало.

«Течение сильное. Обычно приходится грести недолго, а потом причаливать. Подняться на лодке по матери всех рек — тяжёлый труд. Но это возможно. Не в интересах караванной торговли, чтобы власти в Риме знали, что это возможно». Иархай улыбнулся. На мгновение он стал похож на себя прежнего.

«Ну, я не скажу им, если в этом не возникнет необходимости», — Баллиста тоже улыбнулась, но теплота исчезла с лица Иархая.