«Ты прав, Хаддудад, они роют туннель». Баллиста прислушался еще немного, пока где-то позади него в городе не открылась дверь, и взрыв смеха и громких голосов не заглушил все остальные звуки.

«Надо отправить разведывательную группу. Узнать точно, где она начнётся. Тогда мы сможем оценить её маршрут», — Хаддудад всё ещё говорил шёпотом. «Я с радостью пойду. Могу подобрать людей утром и отправиться завтра вечером».

«Спасибо, но нет». Баллиста собирался позвать Антигона. Но потом вспомнил. Он задумался на несколько мгновений. «Мы не можем ждать до завтрашней ночи. Если мы подготовим разведывательный отряд, предатель может найти способ предупредить врага. Наши люди попадут в ловушку. Нет, это должно произойти сегодня ночью, прямо сейчас. Я пойду с Максимусом».

Все вздохнули с облегчением, а затем заговорило сразу несколько голосов.

Деметрий, Хаддудад и двое его часовых тихо, но решительно, каждый по-своему, заявили, что это безумие. Максимус промолчал.

«Я принял решение. Никто из вас не будет об этом говорить. Хаддудад, ты и твои люди останетесь здесь. Деметрий, пойди и найди мне немного пепла или жжёной пробки и встреться со мной и Максимом у южных ворот».

Хаддудад и его люди отдали честь. Деметрий некоторое время колебался, прежде чем спуститься по ступеням.

К тому времени, как Деметрий принёс камуфляж из реквизированного дома, служившего военным штабом, и добрался до потайных ворот, Баллиста уже рассказал о плане Кокцею, декуриону, командовавшему турмой XX Кохора, стоявшей там. Баллиста и Максимус собирались выйти через ворота. Их следовало оставить открытыми до рассвета. Затем их следовало закрыть.

Его нельзя было открывать, пока герцог Рипа и его телохранитель не появятся перед ним при дневном свете, когда стража убедится, что они одни. В случае их невозвращения Ацилий Глабрион должен был взять на себя

Командование обороной Арете. Баллиста написал краткий приказ по этому поводу.

«Разве это не то же самое, что сделать волка своим пастухом, если ты сам думаешь, что он может оказаться предателем?» — сказал Максимус по-кельтски.

«Если мы не вернемся, я думаю, нам будет уже все равно».

Баллиста ответил на том же языке.

Баллиста приготовился. Он снял шлем, кольчугу и два украшения с пояса – корону с росписью и золотую птицу, подаренную ему матерью на прощание. Он завязал свои длинные светлые волосы тёмной тканью и, поскольку всегда носил чёрное, ему оставалось лишь протереть лицо и предплечья жжёной пробкой. Максимус потратил на это гораздо больше времени. Он отдал Деметрию многочисленные украшения, украшавшие его пояс, с нарочитой угрозой, что сделает, если грек потеряет хоть одно из них. Поскольку туника у него была белая, он снял её и попросил помощи, чтобы затемнить его мускулистый и покрытый шрамами торс. Без лишних хлопот они прошли через ворота.

Двое мужчин немного постояли снаружи, давая глазам привыкнуть к свету звёзд и лунному лучу. Баллиста легонько ткнула Максимуса в плечо. Хибернец мягко ткнул его в ответ, сверкнув белизной зубов в темноте. Тропа, бледнее скалы вокруг, змеилась вниз, в овраг.

Не говоря ни слова, они двинулись в путь: Баллиста шла впереди, Максимус – следом. Они были давно знакомы; обсуждать нечего было. Максимус знал, что, по обычаю племён Германии, Баллисту, достигнув зрелости, отправили учиться воинскому искусству к его дяде по материнской линии. Он был известным военачальником среди племени гариев. С тех пор, как Тацит написал свою « Германию», слава гариев как ночных воинов распространилась далеко за пределы северных лесов. Они предпочитали сражаться в кромешную тьму. С их чёрными щитами и раскрашенными телами их призрачный, зловещий вид вселял страх в сердца врагов. Тацит даже утверждал, что «ни один враг не выдержит столь странного и адского зрелища». Максимус знал, что мало кто может быть опаснее во тьме ночи, чем его друг и дорнинус .

Через некоторое время тропа повернула направо, к равнине, и, продолжая спускаться, пошла вдоль склона оврага. Теперь Баллиста и Максимус находились среди могил христианского некрополя. Выше и ниже тропы виднелись чёрные входы в естественные и искусственные пещеры, где поклоняющиеся распятому богу хоронили своих усопших. Баллиста остановился и

Подал знак рукой. Вместе они поднялись по склону оврага к ближайшему входу в пещеру. На глубине примерно трёх футов гробница была замурована стеной из глиняных кирпичей. Всё ещё не говоря ни слова, двое мужчин присели на корточки, прислонившись спинами к стене. Они слушали и смотрели. На вершине дальнего края оврага виднелись мерцающие костры. Время от времени доносились звуки, настолько тихие, что их было невозможно услышать. Со дна оврага ничего не было ни видно, ни слышно. Звуки рытья туннелей исчезли.

Максимусу показалось, что прошло очень много времени, прежде чем Баллиста поднялся на ноги.

Максимус последовал его примеру. Баллиста повернулся к стене, пошарил в своей одежде и помочился на неё.

«А ты не думаешь, что мочиться на их могилы может принести неудачу?» — голос жителя Хиберниана был очень тихим.

Баллиста, сосредоточенно думая о том, чтобы не попасть по ботинкам, не спешила с ответом. «Может быть, если бы я верила в их единого бога. Но я бы лучше помочилась здесь, в темноте, чем там, на открытом пространстве». Он поправился.

«Если бы я боялся, я бы этого не делал, — сказал Максимус. — Я бы пошёл пахать землю или продавать сыр».

«Если ты не знаешь страха, ты не можешь знать мужества», — ответил Баллиста.

«Мужество — это когда ты боишься, но, несмотря на страх, делаешь то, что должен. Это можно назвать мужской грацией под давлением».

«Чепуха», — сказал Максимус.

Они снова двинулись вниз по тропинке.

В тусклом свете в обе стороны отходили узкие тропинки, едва различимые.

Баллиста проигнорировал первые два, двигавшиеся слева вниз по склону. Он остановился на третьем. Осмотревшись вокруг, чтобы оценить, сколько они прошли, он свернул налево. Они продолжали спускаться, но теперь уже двигались обратно к реке. Приближаясь ко дну оврага, Баллиста стал останавливаться чаще. Наконец он подал знак, что им следует сойти с тропы и спуститься прямо по склону оврага.

Сапог Максимуса сбил небольшую лавину камней. Оба мужчины замерли.

Тревоги не было. Где-то вдали залаял шакал. К нему присоединились и другие представители его вида. Баллиста решил, что шуметь, карабкаясь на четвереньках с мечами за спиной, гораздо опаснее, чем идти по тропе прямо. Если бы он командовал сасанидской гвардией, он бы поставил дозор там, где тропы спускались к дну оврага.

Они добрались до дна без дальнейших происшествий. Не останавливаясь, Баллиста направился к южной стене оврага. Нельзя было терять времени. Они уже знали, что персы без фонарей иногда патрулируют здесь. Держа мечи подальше от тела, они двигались медленным шагом.

Добравшись до противоположного склона, они начали подъём. Здесь склон был круче. Они двигались медленно, ища опоры. Вскоре после подъёма уклон стал меньше. Баллиста подала сигнал остановиться. Они легли на спину, оглядываясь по сторонам и прислушиваясь. И вот он снова, слева, откуда-то из ущелья, к равнине, доносится стук кирок по камню.

Они ползли по склону скалы, словно крабы, тщательно осматривая руки и ноги. Даже без подсказок Максимус понимал ход мысли Баллисты. Вход в шахту должен был находиться в северной части оврага, ведущего к городской стене. Внимание часовых должно было быть направлено туда же. Перейдя овраг, Баллиста фактически завела их за линию фронта. Если повезёт, никто не заметит их, когда они появятся с неожиданной стороны.

Максимус так старался не издавать ни звука, что не заметил сигнала Баллисты и врезался в него. Баллиста хрюкнул, когда его пнули ботинком в икру, а Максимус резко вздохнул. Они ждали, не издавая больше никаких звуков.

С бесконечной осторожностью Баллиста полуобернулась и указала вниз и через овраг. Максимус так же осторожно повернулся. Вход в персидскую осадную шахту находился примерно на полпути к северному склону оврага. Он был освещен изнутри факелами или лампами. В их свете черные силуэты шахтеров мелькали взад и вперед, отбрасывая гротескно вытянутые тени. Отчетливо слышался стук кирок. У края шахты едва можно было различить людей, работающих с блоками и лебедками, чтобы вытащить отвал. Мгновенно разум Баллисты наполнился воспоминаниями о далеком севере, историями о гномах, замышляющих пакости в глубине своих высеченных в скале залов. Он задался вопросом, о чем думает Максимус. Вероятно, о том, о чем обычно – о женщинах и выпивке. Мужчины, трудившиеся у блоков, прекратили работу, и внезапно устье туннеля было перекрыто чем-то вроде экрана.

Баллиста смотрел в темноту, в сторону реки, пока к нему не вернулось ночное зрение. Затем, используя слабые проблески света, пробивавшиеся сквозь экран, и надвигающиеся темные очертания городских укреплений, освещенные лишь

При свете нескольких факелов он попытался определить точное местоположение шахты. Он приложил к этому немало усилий: ночью расстояние оценить труднее, чем когда-либо. Он чувствовал, что рядом с ним Максимус рвётся в путь, но не спешил. Второго шанса не будет. Наконец он похлопал хибернианца по руке и подал знак к отступлению.

Снова крабом, они медленно продвигались по скале тем же путём, которым пришли. Баллиста проявлял чрезмерную осторожность. Он боялся, что облегчение от возвращения домой может сбить его с толку. Когда он решил, что они примерно там, откуда поднялись, он подал знак Максимусу, и они спустились. На этот раз, достигнув дна оврага, они ждали, чувствами исследуя темноту. По ту сторону пустоты на фоне горизонта чёрным выделялась великая южная стена Ареты. Её кое-где освещали факелы. Их свет и тепло манили, а массивность стены и башен вызывала у Баллисты острое желание снова оказаться в безопасности внутри. Он пожал плечами. Внутри его война была бесконечной бюрократической бухгалтерией, список за списком людей и припасов. Здесь, во тьме, открывался истинный путь воина. Здесь его чувства были полностью обострены, на пределе своих возможностей.

На дне оврага не было видно ничего угрожающего. Ничего не было слышно и ничем не пахло. Баллиста подал знак. Как и прежде, они медленно побежали трусцой.

Двое мужчин были уже на полпути, когда услышали приближающийся сасанидский патруль. Они замерли. Склоны оврага были слишком далеки, чтобы убежать. Спрятаться было негде. Звуки становились всё громче: хруст камней под множеством сапог, удары оружия о щиты и доспехи.

Прижавшись совсем близко к своему телохранителю, Баллиста прошептал: «Их слишком много, чтобы сражаться. Нам придётся выпутаться из этой ситуации. Лучше бы ты не забыл свой персидский». Хибернец не ответил, хотя Баллиста был уверен, что тот ухмыляется. Персидский патруль выныривал из тьмы, опускавшейся к реке, размытым пятном, темнее, чем всё вокруг.

Внезапно, без предупреждения, Максимус шагнул вперёд. Тихим, но громким голосом он позвал: «Пероз-Шапур». Удивлённая тишина последовала за шумом приближающихся Сасанидов. Патруль, должно быть, остановился. Он не ожидал вызова в этот момент. Через несколько мгновений немного неуверенный голос ответил: «Мазда». Без

Помедлив, Максимус крикнул по-персидски: «Подойдите и назовите себя».

Возобновились звуки шагов вооруженных людей.

Теперь в тёмном пятне стали различимы отдельные воины. Баллиста заметил, как двое с каждой стороны отделились от основной группы и разошлись веером. Восхищаясь смелым ударом Максимуса, он не собирался доверять свою жизнь разговорам хибернца. Когда патруль отошёл примерно на пятнадцать шагов, Баллиста вышел вперёд и крикнул: «Стой! Назовись!»

Сасаниды остановились. У четырёх воинов на флангах были зазубренные стрелы, а луки полусогнуты. В основных силах их было, кажется, около десяти.

«Вардан, сын Нашбада, возглавляет патруль воинов Сурена».

Голос был из тех, кто привык к власти. «А вы кто? У вас странный акцент». Я

«Тит Петроний Арбитр и Тиберий Клавдий Нерон». При звуке римских имён звёздный свет заиграл на мечах, которые обнажили Сасаниды, с флангов заскрипели луки, натянутые до предела.

«Мариад, законный император римлян, — наш господин. Шапур, царь царей, сам повелел своему слуге Мариаду послать людей на разведку скрытно к задним воротам города неправедных».

На какое-то время воцарилась тишина. Баллиста чувствовал, как колотится его сердце, как вспотели ладони. Наконец Вардан ответил: «А откуда мне знать, что вы не дезертиры Великого Императора Мариадеса?» В слове «Великий Император» было много презрения. «Римские отбросы, бегущие к себе подобным?»

«Если бы мы были настолько глупы, чтобы дезертировать в обреченный город, мы бы заслуживали смерти».

«В мире много дураков, и многие из них — римляне.

Может быть, мне следует отвезти тебя обратно в лагерь и проверить, правдива ли твоя история?

«Сделай это, и завтра утром я приду и посмотрю, как тебя посадят на кол. Сомневаюсь, что поклоняющийся Мазде Шапур, царь арийцев и неарийцев, будет рад, если его приказы будут отменены офицером Сурена».

Вардан вышел вперёд. Его люди были явно застигнуты врасплох. Они поспешно последовали за своим командиром. Вардан приставил свой длинный меч к горлу Баллисты. Остальные окружили его. Командир отложил меч и внимательно вгляделся в лицо Баллисты. Северянин ответил ему взглядом.

«Открой фонарь. Я хочу увидеть его лицо». Перс позади Вардана начал двигаться.

«Нет. Не делай этого», — Баллиста вложил в голос весь свой опыт командования. «Миссия великого царя провалится, если ты покажешь свет. Римляне на стене не могли его не заметить. Шапур не получит информацию, и мы встретим свою смерть у подножия этой стены».

Наступил ужасный момент нерешительности, прежде чем Вардан приказал фонарщику оставаться на месте.

Вардан приблизил лицо так близко, что Баллиста почувствовала его дыхание; аромат каких-то экзотических специй. «Даже в темноте, с твоим лицом, почерневшим, как у беглого раба, я всё ещё вижу тебя достаточно хорошо, чтобы снова узнать».