«Testudo, form testudo!» — крикнул Проспер. Низко согнувшись, Кастраций побрел к оптиону . Стрела просвистела мимо его носа. Рядом с ним мужчина рыдал и звал на латыни свою мать.

В ночной суматохе раздался трубный звук, ясный и уверенный. Стрелы стихли. Римляне огляделись. Их осталось около двадцати, сбившихся в свободную кучу, а не в парадный строй .

Снова прозвучала труба. За ней последовало нарастающее песнопение: «Пер-оз, Пер-оз, Победа, Победа». Из темноты хлынула волна сасанидских воинов. Отблески пламени отражались на доспехах воинов Востока, на длинных клинках их мечей и в убийственном взгляде их глаз.

«Чёрт возьми, их там сотни», — сказал голос.

Словно волна, разбивающаяся о берег, персы набросились на них. Кастраций парировал первый удар щитом. Он взмахнул спатой справа , ладонью вверх. Спата прошла под защитой противника, вонзившись ему в лодыжку. Удар отскочил назад по руке Кастрация. Сасанид упал.

Его место занял другой.

Новый враг пронесся над головой. Приняв удар на свой щит, Кастраций почувствовал и услышал, как тот раскололся. Слева от него римский меч метнулся вперёд и попытался вонзить персу подмышку. Посыпались искры, и остриё клинка скользнуло по кольчуге воина с востока. Прежде чем Проспер успел отвести удар, ещё один сасанидский клинок сверкнул и отрубил ему правую руку. Кастраций с ужасом наблюдал, как молодой оптион развернулся и упал на колени, левой рукой держась за культю правой руки, с открытым ртом в беззвучном крике. Кровь была повсюду. Двое сасанидов бросились добивать офицера. Кастраций повернулся и побежал.

Топая сапогами по скале, Кастриций отлетел назад к краю обрыва. Он отбросил щит, выронил меч. Приблизившись к краю оврага, он бросился вбок и вниз, скользя последние несколько ярдов, сначала выбрасывая ноги в пространство, извиваясь всем телом, цепляясь пальцами за опору. На мгновение ему показалось, что он просчитался, что соскользнет назад прямо с края. Здесь обрыв был высотой в сто футов. Если он упадет, то умрет. Резкая сильная боль, когда его ногти содрались, но он держался. Скользя, царапая, сапоги не за что не цеплялись, ноги часто болтались, он спускался по склону оврага.

Высоко на юго-западной башне Арете, хотя ему было не менее 400

В нескольких шагах от себя Баллиста увидела, как ловушка закрылась быстрее, чем некоторые из попавших в ее челюсти: звон тетивы, крики людей, два ясных звука трубы.

«Черт», — коротко сказал он.

«Мы должны им помочь», — выпалил Деметрий.

Баллиста не ответил.

«Мы должны что-то сделать», — продолжил греческий мальчик.

«Конечно, это было бы хорошо, — сказал Максимус, — но ничего не поделаешь».

К тому времени, как мы доставим туда войска, всё будет кончено. И, в любом случае, мы не можем позволить себе терять людей.

Баллиста некоторое время молча наблюдал, а затем сказал, что им следует идти к южной калитке, на случай, если кто-то выжил. Спускаясь по ступеням из Порта Аквариум, северянин обдумывал увиденное.

Баллиста руководствовался словами, вбитыми ему в голову наставниками по полевому делу: пассивная оборона – это вообще не оборона. Бездеятельная оборона не только передаёт всю инициативу, весь импульс осаждающим, но и подрывает дисциплину обороняющихся, их волю к сопротивлению. Поэтому, поскольку

Сожжение тарана. Баллиста довольно часто отправлял небольшие ночные набеги. Но его душа к этому почему-то не лежала.

Смерть Антигона изменила всё. В Антигоне он потерял мастера тайных операций. Как же северянину его не хватало! Баллиста вспомнил, как виртуозно Антигон уничтожил Сасанидов, застрявших на острове на Евфрате после первого неудачного штурма города: двадцать убитых персов и ни одного римлянина.

В ту ночь, среди высоких камышей, смерть пришла к перепуганным жителям востока с ошеломляющей быстротой и эффективностью. Налётчики, которых Баллиста отправлял с тех пор, старались изо всех сил, но результаты были неоднозначными. Иногда их обнаруживали, и задание прекращали в самом начале. Чаще всего они несли столько же потерь, сколько и наносили. И вот сегодня ночью случилась эта безоговорочная катастрофа. Что бы ни говорили учебники, каковы бы ни были доктрины его наставников, Баллиста больше не будет отправлять набеги.

Баллиста стояла у открытой калитки и думала об Антигоне. Странно, как за столь короткое время он успел положиться на него. В этом заключалась одна из странностей войны: она быстро создавала прочные связи между непохожими друг на друга людьми, а смерть могла ещё быстрее их разорвать.

Баллиста помнила, как артиллерийское ядро снесло голову Антигону; обезглавленное тело, простоявшее несколько мгновений, и фонтан крови.

С горящими лёгкими, ломотой в конечностях, пот заливал глаза, Кастраций ринулся вперёд сквозь тростниковые заросли. Он сбросил шлем и сорвал кольчугу, когда добрался до подножия скалы. Только в бегстве он надеялся на спасение. Он бежал и бежал, финиковые пальмы колыхались над его головой, спотыкаясь, когда корни обвивали его ноги. Когда он упал в грязь во весь рост, у него перехватило дыхание. Борясь с усталостью и отчаянием, которые подсказывали ему оставаться на месте, он с трудом поднялся на ноги и бросился вперёд.

Без предупреждения Кастриций вырвался из тростниковых зарослей. Впереди, в лунном свете, виднелся голый каменный пол оврага; на дальней стороне – группа факелов вдоль низкой стены и вокруг калитки. Звуков погони не было слышно. Тем не менее, он бросился бежать. Было бы обидно зайти так далеко, так близко к безопасности, и быть срубленным.

Они услышали его приближение прежде, чем увидели: хриплое дыхание, шаркающие шаги. В круг света факелов, спотыкаясь, вышел безоружный человек, покрытый грязью. Его руки кровоточили.

«Ну, если это не туннельная крыса Кастриций», — сказал Максимус.

Когда весна сменилась летом, дезертиры ползли по оврагам или крадучись пересекали равнину в обоих направлениях. Это было особенностью осадной войны, которая всегда поражала Баллисту. Независимо от того, насколько тщетной была осада, некоторые защитники бежали к осаждающей армии. Независимо от того, насколько обречена крепость, некоторые из нападавших рисковали всем, чтобы присоединиться к окруженным людям. Деметрий сказал, что он помнил, как читал в «Иудейской войне » Иосифа Флавия, что были даже дезертиры из римской армии в Иерусалиме всего за несколько дней до того, как великий город был взят и сожжен. Конечно, было очевидное объяснение. Армии состояли из очень большого числа очень жестоких людей. Некоторые из них всегда совершали преступления, которые влекли за собой смертную казнь. Чтобы избежать смерти или хотя бы отсрочить ее на короткое время, люди были готовы на самые странные вещи. Однако Баллиста не мог не задаться вопросом, почему эти люди, особенно из числа осаждающих, вместо этого не попытались ускользнуть и спрятаться, не попытались найти какое-нибудь место подальше, где они могли бы заново обрести себя.

В Арете пробирался ручеёк сасанидских дезертиров, числом не превышавшим двадцати, хотя существовали подозрения, что других тихо убивали первые же встреченные стражники. Они доставляли немало хлопот.

Баллиста и Максимус потратили много времени на их допросы. Багоасу категорически не разрешалось с ними разговаривать. Оказалось невозможным отличить настоящих просителей убежища от шпионов и диверсантов. В конце концов, заставив нескольких из них пройти вдоль стены в попытке расстроить осаждающую армию, Баллиста приказал запереть их всех в казармах недалеко от Марсова поля. Это стало нежелательной дополнительной проблемой.

Десять легионеров из резервной центурии Антонина Постериора, стоявшей там, пришлось выделить для их охраны. Их нужно было кормить и поить.

Поначалу из Ареты ускользало большее число людей. Вскоре это прекратилось. Сасаниды расправились с ними быстро. Вдоль равнины были установлены заострённые деревянные колья. Дезертиров насаживали на них, пронзив шипом анус. Это должно было быть ужасно. Удалось. Некоторые жертвы жили часами. Сасаниды установили колья на расстоянии выстрела артиллерии, подстрекая римлян положить конец страданиям тех, кто был их соратниками. Баллиста приказал не тратить боеприпасы зря.

После того, как трупы провисели там несколько дней, Сасаниды забрали их

Их сбили и обезглавили. Головы были отстрелены артиллерией за городские стены, а тела выброшены на съедение собакам.

Если же существовала какая-то иная причина, кроме удовольствия от жестокости как таковой, то Баллиста предположил, что Сасаниды хотели отбить у кого-либо охоту покидать Арете, чтобы поддерживать спрос на продовольствие в городе на максимально высоком уровне.

Если персы надеялись таким образом вызвать проблемы со снабжением, их ждало разочарование. Запасы, накопленные Баллистой за несколько месяцев до осады, сработали отлично. При разумном управлении запасами продовольствия хватило как минимум до осени.

Относительное изобилие припасов увеличилось благодаря прибытию судна с зерном. Оно шло из Цирцезия, ближайшего римского города вверх по реке. Переход длиной около пятидесяти миль не обошелся без происшествий.

Сасанидские всадники выдвинулись на оба берега. К счастью для команды, Евфрат, несмотря на извилистость, был достаточно широк, чтобы на большей части своего течения здесь пройти за пределы полета стрелы, если придерживаться средней линии. Корабль пришвартовался напротив Порта Аквариа 9 июня, по иронии судьбы, в праздник Весталий , праздник пекарей.

Экипаж был несколько расстроен. Пойдя на значительный риск, он надеялся на более радушный приём. Однако во многих отношениях прибытие оказалось разочарованием для осаждённого гарнизона Арете.

Дополнительное зерно было кстати, но не обязательно. Когда корабль заметили, все ожидали, что он полон подкреплений. Экипаж из десяти легионеров, прикомандированных из III легиона, оказался весьма слабой заменой.

Не ожидая по-настоящему большего количества людей, Баллиста надеялся на письма. Одно пришло. Оно было от наместника Келесирии, номинального начальника герцога Рипы. Оно было датировано почти месяцем ранее и написано по пути в Антиохию: «Подальше от всяких мерзких персов», как язвительно заметил Деметрий.

В письме содержалась, как он сам утверждал, чудесная новость. Император Галлиен, разгромив варваров на Дунае, назначил своего старшего сына, Публия Корнелия Лициния Валериана, цезарем. Новый цезарь должен был остаться на Дунае, пока святой Август Галлиений путешествовал по Рейну. В Малой Азии боги проявили свою любовь к империи, любовь, порождённую благочестием императоров, подняв разлив реки Риндак и тем самым спасая город Кизик от набега готов-пиратов.

В сообщении губернатора не было ничего, кроме банальных советов и ободрения: будьте бдительны, продолжайте работать, дисциплина всегда сказывается. Баллиста надеялся получить послание от императоров – что-нибудь написанное фиолетовыми чернилами с императорской печатью, которым можно было бы размахивать для поднятия боевого духа, что-нибудь с определёнными новостями о собирающейся имперской полевой армии, о колонне подкрепления, идущей им навстречу…

Возможно, даже что-то, содержащее предполагаемую дату снятия осады. Информация о том, что старомодная римская доблесть будет существовать вечно, оказалась не слишком полезной.

Общая картина стала ещё хуже после того, как личный разговор за бокалом вина с легионерами с корабля пролил свет на «чудесные новости». Галлиену не пришлось сокрушить варваров на Дунае, а пришлось выкупить мир у карпов, племени, с которым он там сражался, чтобы свободно двинуться на Рейн, где франки и алеманны сеяли хаос. Новый Цезарь был всего лишь ребёнком, всего лишь номинальным правителем, оставленным на Дунае, где реальная власть находилась в руках полководца Ингенууса.

Разлив Риндака, возможно, спас Кизик, но ничто не помешало готам разграбить Халкедон, Никомидию, Никею, Прусу и Апамею. Под угрозой оказалась вся Малая Азия. Полководец Феликс в сопровождении великого осадного инженера Цельса был отправлен удерживать Византию. Сам Валериан с основными силами полевой армии двинулся в Каппадокию, чтобы попытаться изгнать готов из Малой Азии.

Как бы ни были плохи новости о государственных делах, Баллиста был ещё больше разочарован отсутствием письма от Юлии. Он очень скучал по жене. Не исключено, что письмо, написанное ею в Риме или на Сицилии, могло попасть на восточную оконечность империи , в Цирцесий и далее на корабль. К любому письму Юлия обязательно прилагала рисунок сына – каракули такой абстрактной силы, что только сам мальчик мог понять, что на них изображено. Баллиста не видел сына уже десять месяцев. Исангрим, должно быть, быстро растёт. Быстро меняется, но, надеюсь, не до неузнаваемости.

Справившись с разочарованием, Баллиста вернулся к мобилизации своих скудных ресурсов для обороны города. Десять новых легионеров были приписаны к центурии Луция Фабия у Порта Аквариа, поскольку их опыт лодочников мог оказаться там более полезным, чем где-либо ещё. Потери в день, когда сгорел огромный таран, были на удивление невелики, и лишь немногие были потеряны в результате случайных атак.

Персидские стрелы или неудачные набеги вплоть до катастрофы, в которой погиб молодой оптион Проспер. Центурии III легиона на пустынной стене всё ещё насчитывали почти по пятьдесят человек каждая, турма XX когорты – сорок. Баллиста усилил их ещё сотней лучников-новобранцев из нумеруса Иархая. Северянин надеялся, что служба бок о бок с регулярными войсками вселит решимость в мобилизованных горожан и поощрит их мастерство. Он прекрасно понимал, что всё может пойти иначе, что слабая дисциплина новобранцев может заразить регулярные войска. Пока что всё шло так, как хотелось Баллисте, но ему бы хотелось, чтобы Иархай чаще появлялся на крепостных стенах. Седой защитник каравана, казалось, всё меньше желал иметь какое-либо отношение к военным делам осады.

По мере приближения к середине лета температура становилась все выше.