Спрятавшись за бруствером, обхватив себя щитами, Баллиста знал, что ему придётся игнорировать град стрел. Это было ничтожно. Философы-стоики считали, что всё, что не затрагивало моральных принципов человека, было ничтожно. Для них смерть была ничтожна: дураки. Единственной целью Баллисты было уничтожить великого тарана, Хосро-Шапур.

Судя по черепахе, баран был около шестидесяти футов в длину. Выступившая голова была увенчана металлическим колпачком, весьма подходящим по форме к голове барана. Он был прикреплён к древку прибитыми металлическими полосами. Само деревянное древко на вид было толщиной около двух футов. Как и черепаха, оно было обтянуто сыромятной кожей.

С самоубийственной храбростью восточные воины бросились вперед, чтобы оторвать остатки сгоревшей осадной башни и сбросить щебень, чтобы засыпать яму, в которой она находилась.

оказались в ловушке. Рабочие находились всего в двадцати ярдах от ворот. Римским лучникам было трудно промахнуться. Было что-то глубоко тревожное в фанатизме, с которым Сасаниды бросились на замену павшим – бросились на верную смерть. Были ли они пьяны? Были ли они под кайфом?

Черепаха двинулась вперёд. Обломки в яме сдвинулись, но выдержали её вес. Баран приблизился к воротам.

«Всем приготовиться. Они идут. Сейчас!» По команде Баллисты легионеры встали под градом стрел. Двое рядом с северянином были отброшены назад. Не останавливаясь, выжившие, кряхтя от усилий, перетащили через стену огромные, промокшие насквозь мешки, сшитые из невысушенных шкур и набитые мякиной. Мешки упали, словно огромные промокшие матрасы. Стягивающие веревки, привязанные к парапету, натянулись.

Мешки с мокрым стуком ударились о ворота, удерживаясь на месте. Оглядевшись, Баллиста увидел, что точно рассчитал длину верёвок. Дерево Пальмирских ворот смягчило удар тарана. Промокшие мешки не горели. Баллиста выиграл немного времени. Над головами защитников взметнулись стрелы трёх кранов.

После короткой паузы из-за черепахи высыпали воины Сасанидов. Они несли косы, привязанные к длинным шестам. Несмотря на разочарование, Баллиста почувствовал невольное восхищение Шапуром и его людьми.

Они были готовы к этому. Неудивительно, что Антиохия, Селевкия и многие другие города пали под их тяжестью в смутное время. Эти восточные жители были лучше в осаде, чем любые варвары, с которыми когда-либо сталкивалась Баллиста.

На открытом пространстве у подножия ворот персы падали, как мухи. Падая, одни бросались подбирать упавшие косы. «Чёртовы фанатики», – подумал Баллиста. Верёвки одна за другой перерезались. Мешки начали раскачиваться и провисать. Он проклинал себя за то, что не догадался использовать цепи. Теперь уже поздно об этом беспокоиться.

Одна за другой промокшие шкуры тяжело падали на землю. Деревянные внешние ворота Арете стояли беззащитными. Огромный баран рванулся вперёд, сомкнув рога своей головы на воротах.

Северянин поднялся на ноги. Его встретил град снарядов. Подняв правую руку над головой, он начал направлять захват одного из кранов к цели: чуть вправо, ещё чуть-чуть, стоп, чуть назад, вниз, вниз, сомкнуть клешни. Снаряды пролетели мимо него. Стрела вонзилась в его…

Щит заставлял его пошатнуться. Другой ударился о парапет и срикошетил мимо его лица. Захват зацепил таран прямо за его металлическим наконечником. Баллиста подала сигнал крану поднять. Цепи с лязгом напряглись. Стрела крана застонала. Захват немного соскользнул, но затем удержался. Наконечник тарана начал медленно подниматься, бессильно устремляясь к небу.

На мгновение показалось, что это сработает. Но вдруг когти ослабли. Захват соскользнул. Голова тарана высвободилась. И снова она направилась к воротам. Черепаха снова двинулась вперёд, пока почти не коснулась сторожки. Места для захвата между ними уже не было: возможность была упущена; устройство не сработало. Баллиста снова упала за зубцы стены.

Металлическая голова барана откинулась под черепахой, а затем вылетела наружу.

Вся сторожка задрожала. Грохот эхом отозвался по стенам. Ворота всё ещё стояли. Таран отступил назад, затем ударил снова. Снова оглушительный грохот.

Снова загудела сторожка. Ворота ещё держались, но странный, мучительный скрип говорил о том, что долго им не продержаться.

Прислонившись спиной к парапету, Баллиста наблюдал, как Антигон и другой солдат направляют два других крана к цели. Огромные валуны зловеще качались на концах цепей, когда их перебрасывали через черепаху. Переглянувшись, двое мужчин дали знак сбросить валуны. Одновременно захваты освободили свой груз. Через мгновение раздался ужасающий грохот.

Вынырнув из-за укрытия, Баллиста одним взглядом увидела, что черепаха всё ещё стоит. Валуны отскочили. Стрелы двух кранов уже откидывались назад, забирая следующий груз. Сасанидский артиллерийский камень снёс голову Антигону. Не теряя ни секунды, другой солдат встал, заняв его место.

Огромный таран ударил снова. Дрожь прошла по сапогам Баллисты.

Раздался ужасный треск ломающегося дерева. Хосров-Шапур снова одержал победу: внешние Пальмирские ворота превратились в дрова. Раздался ликование Сасанидов, работавших над Славой Шапура. Оно затихло и стихло.

Им сказали, что они ожидали увидеть коридор, ведущий к другим, менее прочным деревянным воротам. Но ошиблись. Перед ними была плотно зацементированная каменная стена.

Стрелы всех трёх кранов, качая валуны, выгнулись над сторожкой. Баллиста снова шагнула в водоворот, чтобы направить одного – вправо, вправо, чуть дальше – Максимуса и двух всадников, пытающихся …

Прикройте его щитами. Стрела попала одному из стражников в горло. Он упал, и его кровь брызнула на остальных. Она обожгла глаза Баллисты. Три крюка сбросили свою ношу. Раздался оглушительный, раскалывающийся удар, и два валуна проломили крышу черепахи, обнажив её мягкие внутренности и людей внизу. Баллиста отступила в укрытие. Не было смысла без необходимости геройствовать. Максимус и оставшийся стражник приземлились почти на него.

Дальнейшие приказы были излишни. Баллиста чувствовал запах смолы и гудронового дыма. Всё горючее, что можно было выстрелить или сбросить со стен, было нацелено на зияющую дыру в крыше черепахи. Жаль, что у них не осталось немного нефти, чтобы быть уверенным, Баллиста закрыл глаза, пытаясь восстановить дыхание и руки.

«Да, да, да!» Открыв глаза, Баллиста увидел Максимуса, выглядывающего из-за каменных зубцов. Хибернианец бил кулаком в воздух. «Он горит...»

горящий, как христианин в саду Нерона».

Баллиста взглянула на своего дракона , парящего над сторожкой. Южный ветер шипел в его металлических челюстях, а его белое тело, похожее на ветроуказатель, извивалось и щёлкало, словно змея. Поток снарядов ослаб.

К Максиму присоединился Мамурра, и они смотрели через стену. Деметрий и Багой съежились на полу. Греческий юноша был очень бледен. Баллиста похлопал его, словно успокаивая собаку.

«С них хватит. Они бегут». Максимус и Мамурра поднялись на ноги. Баллиста остался на месте.

Необъяснимым образом на крыше сторожки появилась группа девушек. На них были очень короткие туники и множество дешёвых украшений. Снарядов больше не было. Баллиста смотрел, как девушки идут к крепостной стене.

Они выстроились в ряд, хихикая. Все вместе они приподняли туники до пояса. Баллиста в недоумении уставилась на пятнадцать обнажённых девичьих ягодиц.

«Что за фигня?»

Лицо Мамурры, похожее на плоскую плиту, расплылось в широкой улыбке. «Сегодня третье мая». Видя полное непонимание на лице Баллисты, префект Фабрум продолжил: «Последний день фестиваля Ludi Florales, когда по традиции проститутки города устраивают стриптиз». Он ткнул большим пальцем в сторону, куда смотрели девушки. «Эти девушки чтят богов и одновременно показывают Сасанидам то, чего им не суждено увидеть».

Все мужчины у ворот смеялись. Только Багоас не присоединился к ним.

«Да ладно тебе, — сказал Максимус, — не будь таким ханжой. Даже такому персу, как ты, наверняка время от времени хочется девушки, хотя бы тогда, когда у него заканчиваются парни».

Багоас проигнорировал его и повернулся к Баллисте. «Показывать то, что не следует видеть, – это предзнаменование. Любой мобад скажет тебе это. Это предвещает падение этого города неправедных. Как эти женщины откроют свои тайные и скрытые места Сасанидам, так же поступит и город Арета».

Целый день и ночь столб чёрного маслянистого дыма тянулся к северу от пылающего Хосро-Шапур, Славы Шапура. Пламя огромного барана и его черепахи освещало тьму.

Семь дней Сасаниды предавались своему горю. Днём и ночью мужчины пировали, пили, пели погребальные песни и танцевали свои печальные танцы, медленно поворачиваясь, обнявшись. Женщины рыдали, рвали на себе одежду и били себя в грудь. Звуки разносились по равнине.

Затем, в течение двух месяцев, персы не предпринимали никаких действий – по крайней мере, не проявляли особой активности в ведении осады. Они вырыли ров и насыпали невысокий вал вокруг своего лагеря; леса для частокола не было. Они разместили конные пикеты за северным и южным оврагами и на дальнем берегу реки. Отряды кавалерии выезжали, предположительно, для разведки или поиска продовольствия. Иногда в безлунные ночи небольшие группы подкрадывались к городу пешком и внезапно выпускали град стрел, надеясь застать врасплох одного-двух неосторожных стражников на городской стене или пешеходов на улицах за городом. Тем не менее, в течение двух месяцев Сасаниды больше не предпринимали штурмов, не предпринимали новых осадных работ. Весь остаток мая, весь июнь и начало июля казалось, что восточные войска чего-то ждали.

Что я здесь делаю? Мысли легионера Кастриция были неудовлетворены. Двадцать четвертое мая, годовщина дня рождения давно умершего императорского принца Германика – памяти Германика Цезаря – молитва. Сегодня мой день рождения. Глубокая ночь, и я прячусь в сырых зарослях.

Прохладный ветерок, дувший с северо-востока через Евфрат, шелестел камышами. Не было слышно ничего, кроме шума великой реки, которая катилась мимо, журча и обрушиваясь на берега. Сильно пахло сырой землёй и гниющей растительностью. В вышине рваные облака больше не закрывали луну.

чем нищенский плащ. Прямо перед лицом Кастриция в лунном свете серебрилась паутина.

У меня день рождения, я замёрз, устал, напуган. И всё это по моей вине.

Кастриций слегка пошевелился, приподняв мокрую ягодицу с пола, и мужчина позади него шикнул на него. «Иди на хер, братец», – подумал он, снова устраиваясь. Почему? Почему я всегда такой дурак? Такой проницательный маленький оптио , как Проспер, ищет добровольцев – может быть, это немного опасно, ребята, – и моя рука поднимается, как туника у шлюхи. Почему я ничему не учусь? Почему мне всегда приходится доказывать, что я большой мужик, готовый на всё и ничего не боящийся?

Кастриций вспомнил годы и долгие мили пути до своего школьного учителя в Немаусе. «Ты кончишь на кресте», – часто говорил педагог . Пока что он ошибался. Но Кастриция отправили на рудники. Он подавил дрожь при мысли об этом. Если я смогу выжить в рудниках, то смогу выжить что угодно. В лунном свете или без него, сегодняшняя ночь будет прогулкой в персидском раю по сравнению с рудниками.

Солдат, шедший впереди, повернулся и жестом показал, что пора идти. Кастраций неловко поднялся на ноги. Пригнувшись, они двинулись на юг через тростниковые заросли. Они старались двигаться бесшумно, но их было тридцать: грязь хлюпала под сапогами, металлические ремни звенели, утка, потревоженная их проходом, взлетела, хлопая крыльями. А ветер дует нам в спину, донося шум до персов, подумал Кастраций. Лунный свет, шум и неопытный офицер — всё это грозит катастрофой.

Наконец они достигли скалы. Молодой оптион Гай Лициний Проспер жестом пригласил их начать восхождение. «Если я умру, удовлетворяя ваши амбиции, я вернусь и буду преследовать вас», — подумал Кастраций, закинув щит за спину и начав восхождение. С тех пор как молодой оптион расстроил заговор с целью поджечь зернохранилища, он почти не скрывал своих амбиций.

Внизу, у реки, дальний обрыв южного ущелья был довольно крутым. Именно это и привлекло внимание Проспера: «Сасаниды никогда не ожидают ночного набега оттуда». Что ж, скоро мы узнаем, правы ли вы, молодой человек.

Кастраций был одним из первых, кто поднялся на вершину. Высота его не пугала, и он был хорошим альпинистом. Он выглянул за край оврага. Примерно в пятидесяти шагах от него горели первые персидские костры. Вокруг них он видел скорчившиеся фигуры спящих людей, закутанных в плащи.

Никаких признаков присутствия часовых. Издалека доносились звуки разговоров, смеха, обрывки песен. Поблизости не было видно ни одного бодрствующего человека.

Когда большинство догнало его, Проспер просто сказал: «Сейчас». Наступили несколько неловких мгновений, когда все перебрались через край оврага, поднялись на ноги, сбросили со спин щиты и обнажили мечи.

Каким-то чудом Сасаниды продолжали спать.

Не получив дальнейших приказов, нестройная цепочка добровольцев двинулась через пятьдесят шагов, залитых лунным светом, к костру. «Может быть, только может быть, это сработает», – подумал Кастраций. Вместе с остальными он побежал. Он выбрал своего человека: красный плащ, шляпа надвинута на лицо, он всё ещё не шевелился. Он взмахнул спатой .

Когда клинок вонзился в землю, Кастриций понял, что всё идёт наперекосяк: они попали в ловушку, и он, скорее всего, погибнет. Клинок прорезал вязанку соломы, напоминающую по форме человека. Кастриций машинально присел, высоко подняв щит, – и как раз вовремя, когда первый залп стрел пронзил ряды римлян. Наконечники стрел с грохотом ударялись о деревянные щиты, отскакивали от кольчуг и металлических шлемов, впивались в плоть. Люди закричали.

Удар в левый висок заставил Кастриция повалиться на землю. Ему потребовалось несколько мгновений, чтобы подобрать меч и подняться на ноги, прежде чем он понял, что это была стрела, и что они попали под перекрёстный огонь.