«Положи своего раненого в ногу человека на землю, на четвереньки, а затем добей его, нанеся столько сильных ударов по голове, сколько потребуется, сколько хватит времени». Баллиста с благодарностью позволил одному из своих писцов, тому, что говорил с пуническим акцентом, полить ему руки водой. Он поблагодарил его и взял полотенце. «Кто его нашёл?»

Центурион жестом пригласил легионера вперед.

«Гай Аврелий Кастриций, солдат вексилляции III Скифского легиона, центурии Луция Фабия, доминус. Мы исполним приказ и будем готовы к любому приказу, доминус».

«Где вы его нашли?»

«Доминус, в боковой галерее этого заброшенного туннеля. Доминус, там внизу».

Он указал на ступеньки, ведущие вниз, в черную дыру.

«Что ты там делал?»

«Приказано обыскать все боковые проходы и галереи, Доминус», — легионер выглядел слегка смущенным.

«У Кастриция были навыки для этой работы», — вмешался его центурион. «Поскольку у него был большой опыт работы в туннелях до того, как он принял

«sacramentum, военная присяга».

Легионер выглядел ещё более смущённым. Никто не спускался в шахты по своей воле. Будучи гражданским лицом, Кастриций, должно быть, был осуждён за что-то плохое, раз оказался там.

«Ну, Кастриций, лучше покажи мне, где ты его нашёл». Приказав Максимусу следовать за ним, а всем остальным ждать наверху, Баллиста последовал за легионером. В туннеле они остановились, чтобы зажечь лампы и дать глазам привыкнуть к свету. Солдат болтал без умолку. Баллиста не слушал; он молился.

Этот туннель был хуже, гораздо хуже, чем предыдущий. Пол был грубее и скользче. Не зря его заколотили.

Несколько раз им приходилось карабкаться по грудам камней, упавших с потолка или обрушившихся со стен. Однажды им пришлось пролезть в пролом чуть шире плеч северянина. Должно быть, вытаскивать отсюда труп было настоящим адом. Всё ниже и ниже. Было очень темно. Было очень сыро. Под ногами была вода, вода стекала по стенам. Это было словно живое погружение в Нифльхейм, Туманный Ад, суровое царство вечной зимы, царство мёртвых, где дракон Нидхёгг до конца времён грыз корни Иггдрасиля, Мирового Древа.

«Здесь. Я нашёл его здесь». Они находились в заброшенной боковой галерее, в тупике, слишком низком, чтобы там можно было стоять.

«Где именно он был?» — спросил Баллиста.

«Только что здесь».

«В каком положении он находился?»

«Лежа на спине. Руки вытянуты к стенам. Ноги вместе».

«Максимус, не могли бы вы лечь в позу трупа?»

Как бы ни были грязны все трое, телохранитель бросил на своего доминуса взгляд, говоривший, что тот весьма расстроен. Тем не менее, хибернец опустился на пол и позволил Кастрициусу уложить себя в идеальное положение.

«Скрибоний Муциан здесь точно не был убит. Максим, не мог бы ты встать на четвереньки?»

Телохранитель, казалось, собирался пошутить, но передумал. Баллиста выхватил спату . Он попытался изобразить удар по голове Максимуса. Каменный потолок был слишком низким.

«Должно быть, это был настоящий ад, чтобы доставить сюда тело», — сказал Баллиста. «Наверное, понадобился не один человек».

«Почти наверняка. Но, возможно, один очень сильный человек смог бы это сделать», — ответил Кастриций.

Выйдя на солнечный свет, они столкнулись с кольцом лиц. Впереди стояли офицеры: Мамурра, Ацилий Глабрион и Турпион.

К ним присоединились трое охранников каравана на том основании, что, будучи командирами подразделений , они теперь также являлись армейскими офицерами.

Позади них, всё ещё сдерживаемая легионерами, толпа ещё больше разрослась. Впереди стояли другие советники, и Феодот, косматый христианин, стоял далеко впереди. Простой народ, демос, стоял ещё дальше, а ещё дальше – рабы. На любом собрании жители империи обычно выстраивались по статусу, словно в театре или на зрелищах.

«Бедный дурак, бедный чёртов дурак», — сказал Турпио. «Как только он услышал о твоём назначении, он начал вести себя всё более и более странно. Прямо перед тем, как исчезнуть, за два дня до того, как я отправился на встречу с тобой на побережье, он начал разговаривать сам с собой. Несколько раз я слышал, как он бормотал, что теперь всё будет хорошо, что он нашёл что-то, что всё исправит».

«Что он имел в виду?» — спросил Баллиста.

'Не имею представления.'

Баллиста боролся с желанием встать со своего стола. Его терзало смутное чувство тревоги, сильное беспокойство. Несколько раз за последний час он сдавался. Ходьба не приносила пользы. Но могло быть и хуже. Не то чтобы он получил ночной визит от этого великана. Более того, к счастью, покойный император Максимин Фракиец не появлялся с той ночи на «Конкордии» у берегов Сирии. Разве это подрывало эпикурейский рационализм Юлии, её убеждение, что демон – всего лишь дурной сон, навеянный усталостью и тревогой? С тех пор, как Баллиста добрался до Ареты, он был смертельно устал, и никто не мог отрицать, что он находился в состоянии сильного стресса: один из его главных офицеров пропал без вести, а затем был найден убитым, другой был непокорным и невыносимым; верность местных вождей под вопросом; артиллерийский погреб сгорел. И по крайней мере один предатель-убийца разгуливал по городу.

Теперь его беспокоили военные планы по обороне города. Как и подобало римскому полководцу, он созвал консилиум, выслушал их мнения, принял во внимание их. Но в конечном итоге решения…

Были только его. Его планы были окончательно доработаны, максимально эффективно используя жалко скудные людские ресурсы, имевшиеся в его распоряжении, и были готовы к представлению его штабу и запуску. И всё же он беспокоился, что упустил нечто очевидное, что в них была какая-то ужасная логическая ошибка. Это было нелепо, но его меньше беспокоило то, что упущение приведет к падению города, к кровавому разорению, чем то, что это упущение сразу станет очевидным для одного из его офицеров, что он станет объектом насмешливого смеха Ацилия Глабриона. Значительная часть его оставалась варварским юношей шестнадцати зим, втянутым в империю римлян . Он по-прежнему больше всего боялся насмешек.

Баллиста встал из-за стола и вышел на террасу дворца. Небо было идеальной месопотамской синевой. Стояла зима, шестое декабря, за десять дней до ид. Солнце уже рассеяло утренний туман, и погода была как у великолепного весеннего дня на северной родине Баллисты. Он прислонился спиной к стене террасы. С реки далеко внизу доносились звуки водоносов и рыбного рынка, теперь находившихся под надзором военных. Ближе к нему, слева, за поперечной стеной, отделявшей террасу от зубцов, он услышал игру детей. Обернувшись, он увидел четверых малышей, играющих в мяч. Один из них вскарабкался наверх и, неуверенно ступая, встал на зубцы. Не раздумывая, Баллиста кинулся к нему. Не успел он сделать и нескольких шагов, как женщина в развевающихся одеждах обитателей палаток вытащила мальчика в безопасное место. Её ворчание разнеслось по чистому воздуху.

Баллиста подумал о своём сыне. Он назвал его Марком Клодием Исангримом.

Никто не мог возражать против первых двух имён: ничто не могло быть более традиционным, чем взять первому сыну достойные римские преномен и номен отца. Однако Юлия возражала так яростно, как только может возражать итальянская женщина, против того, чтобы её сын носил варварский когномен.

Баллиста знал, что только их изысканные манеры, манеры, унаследованные от поколений сенаторов, удержали родственников Джулии от насмешек на церемонии наречения. И всё же для Баллисты это было важно. Хотя он и боялся насмешек, важно было, чтобы мальчик рос, зная своё северное происхождение. Как он пытался объяснить Джулии, не одни лишь чувства определили выбор. Империя использовала дипломатических заложников как инструмент в своей дипломатии. В любой момент, если императоры были недовольны отцом Баллисты, они без малейшего колебания выселяли Баллисту, отправляли его обратно на север и, подкреплённые…

Римляне, используя оружие и деньги, пытаются сделать его новым герцогом англов. Если бы Баллиста погиб, они бы отправили его сына. Такие вещи редко заканчивались хорошо, но ни у Баллисты, ни у его сына не было выбора. Поэтому мальчика назвали Исангримом в честь деда, и он изучал родной язык своего отца.

Его назвали Исангримом. Он был очень красив: копна светлых кудрей, глаза зеленовато-голубые. Ему было три года, и он играл в сотнях миль отсюда, в нескольких неделях пути.

А как же его семья здесь? Багоас жестоко пострадал. Ему придётся какое-то время лежать. Калгак был прав, что за мальчиком нужно следить. Похоже, мальчик, по своей наивности, играл в шпиона. К счастью, Максимус был рядом. Калгак был крепок, но вряд ли старый каледонец смог бы справиться с четырьмя легионерами в одиночку. В этом инциденте было два особенно тревожных момента.

Во-первых, легионеров, по крайней мере косвенно, подбадривал Ацилий Глабрион. Во-вторых, двое всадников наблюдали и не вмешались, когда мальчика уводили. И что Баллисте делать с Багоем, когда тот придёт в себя? Ещё одна причина для беспокойства.

Обычный кашель, хрипы и бормотание возвестили о прибытии Калгака.

«Та горячая сирийская девушка, которую ты ищешь, здесь. Я сказал, что ты занят, но она сказала, что ей очень нужно тебя увидеть». Ударение на «очень» сопровождалось похотливым взглядом эпических масштабов. «Надеюсь, ты сможешь дать ей то, в чём она так нуждается».

«Спасибо за заботу. Я сделаю всё возможное. Не могли бы вы её проводить?»

«Она одета как мальчик, в штаны и всё такое». Калгакус не подал виду, что двигается. «Поверни её, и ты получишь лучшее из обоих миров».

«Спасибо за совет. Если бы вы могли её впустить, вы могли бы вернуться к своим ужасным делам, которые вы вытворяете у себя».

Каледонец не торопился, бормоча своим обычным голосом: «Чем бы я ни занимался... присматривать за тобой утром, днём и, чёрт возьми, ночью, вот чем я занимаюсь».

Баллиста выпрямился во весь рост. Подняв подбородок и расправив плечи, он заставил себя выглядеть привлекательным.

Батшиба вышла на солнечный свет вместе с Калгакусом и одним из наемников ее отца.

«Dux Ripae сейчас примет вас», — с некоторой церемонностью произнес каледонец и ушел.

Батшиба подошла к Баллисте. Наёмник остался на месте.

— Аве, Марк Клодий Баллиста, Вир Эгрегиус, Дукс Рипае, — официально сказала она.

«Аве, Батшиба, дочь Иархая», — ответила Баллиста.

«Мой отец хочет выразить вам свои соболезнования в связи со смертью вашего офицера Скрибония Муциана и предложить всю возможную помощь в поимке убийцы».

«Поблагодари своего отца от меня. Это он послал тебя с этим посланием?»

«Нет. Он послал туда Хаддудада. Я сказал Хаддудаду, что пойду с ним».

Она рассмеялась, зубы её были очень белыми, глаза — очень чёрными. «Люди очень нервничают, когда сталкиваются с варварами в их логове. Кто знает, что они сделают?»

Баллисте очень хотелось сказать что-нибудь лёгкое и остроумное. Но ничего не вышло. Было лишь пустое чувство желания. Реально, как сон наяву, он представлял, как берёт её за руку, ведёт обратно во дворец, в свою комнату, к своей кровати, бросает на неё, расстёгивает её ремень, тащит вниз...

Она переступила с ноги на ногу и вернула его к реальности.

'Хотите выпить?'

«Нет, я не могу остаться надолго. Даже если Хаддудад здесь, это не пойдёт на пользу моей репутации». В её улыбке было что-то озорное, с ноткой распутства, что ещё больше смутило Баллисту.

«Прежде чем ты уйдешь... я хотела тебя кое о чем спросить». Она подождала.

На днях я видел статую на агоре ».

«Там много статуй. Большинство из них установлены благодарными жителями города в честь добродетелей защитников караванов, таких как мой отец».

«Этот принадлежал отцу Анаму. Его звали Агегос». Она промолчала. «Надпись гласила, что Агегос был сатрапом Тилуаны. Остров Тилуана находится в Персидском заливе. Он входит в состав Персидской империи. Им правит Шапур».

Батшиба на мгновение озадачилась, а затем рассмеялась неподдельным смехом. «О, я понимаю, о чём ты думаешь. Ты задаёшься вопросом, насколько предан Риму может быть человек, чей отец был сатрапом персов». Она снова рассмеялась. «Мой отец будет в ярости из-за того, что я упустила возможность очернить одного из его соперников на посту герцога Рипа…»

Хотя в последнее время он был странно миролюбив, даже по отношению к ним». Она на мгновение задумалась, а затем продолжила: «Для охранника караванов это совершенно нормально. Богатство других богатых людей в империи в конечном счёте зависит от земли. Охранники караванов владеют землёй вокруг деревень к северо-западу и за рекой. Они получают ренту от своих арендаторов и с недвижимости, которой владеют в городе. Хотя об этом редко упоминают, они ссужают деньги под проценты. Но их настоящее богатство – от сопровождения караванов между Персией и Римом. Чтобы защитить караваны при пересечении границы, им нужны связи и контакты в обеих империях. У них также много связей с обитателями шатров в глубокой пустыне, которые не признают ни Персию, ни Рим».

«Спасибо», — сказала Баллиста. «Но меня озадачивает одно. Как эта защита обеспечивает их богатство? Надпись гласит, что отец Анаму защищал караваны, используя собственные ресурсы».

«Тебе ещё многому предстоит научиться». Она одарила крупного северянина совершенно иным взглядом, чем прежде, возможно, взглядом с непринуждённой любовью. «Возможно, в образе… наивного варвара из-за северного ветра есть доля правды. Мой отец и ему подобные действуют по великодушию своих душ».

Ни один купец не подумает предлагать плату, и покровитель каравана будет оскорблён, если ему её предложат, но достойный дар, совершенно добровольный вклад — это совсем другое дело. Купцы благодарны за защиту.

Они стояли рядом. Она смотрела на него снизу вверх. Он начал наклоняться вперёд. Она отступила назад, и в её глазах снова появился озорной блеск.