«Будут реквизированы самые разные вещи: все лодки на реке, все запасы строительного леса и большое количество дров. Также будут реквизированы большие терракотовые кувшины и металлические котлы, все коровьи шкуры и весь хлам в городе». Северянин заметил, как один или два советника украдкой переглянулись и ухмыльнулись. Если бы они были ещё живы, когда придёт время, они бы поняли, что последние несколько реквизиций – это совсем не прихоть варвара.

«Повторяю, вы знаете, что все и вся, въезжающие и выезжающие из города, подвергаются обыску». С задних скамей послышался тихий гул.

«Это вызывает задержки. Это неудобно. Это вторжение в личную жизнь. Но это необходимо. Мы должны пойти дальше. С сегодняшнего дня вводится комендантский час от заката до рассвета. Любой, кто окажется на улице ночью, будет арестован и может быть убит. Все собрания десяти и более человек должны быть разрешены Dux Ripae. Любой, кто нарушит этот приказ, по какой бы то ни было причине, будет арестован и может быть убит». Ропот стал чуть громче, но пока советники не нашли ничего, что могло бы по-настоящему возразить: если несколько простых людей будут убиты на улицах ночью, пусть так и будет.

«Некоторые солдаты размещены в частных домах». Бормотание стихло.

Теперь он привлёк их внимание. Учитывая, что солдаты были склонны к бессмысленному разрушению, грабежам, насилию и изнасилованиям, размещение войск всегда было крайне непопулярным. «Чтобы войска могли быстро добраться до своих постов, размещение придётся расширить. Здания во втором квартале от западной стены и в первых кварталах от других стен могут пострадать. Владельцам зданий будет выплачена разумная компенсация». Наступила тишина. Советники были крупными землевладельцами. Если им удастся не пускать солдат в свои дома, они могли бы извлечь из этого выгоду. «Кроме того, караван-сарай у Пальмирских ворот будет захвачен военными. Городу будет выплачена компенсация».

Солнечный свет лился в комнату из двери позади Баллисты. В золотистом воздухе кружились пылинки. Максимус и Ромул вошли и встали позади него.

«Девятьсот наёмников трёх караванщиков будут сформированы в три нумери, нерегулярных отряда римской армии. К ним присоединится такое же количество призванных граждан. Войска будут получать жалованье из военной казны. Их командиры будут занимать звания и получать жалованье препозита» . Иархай усмехнулся. Двое других попытались изобразить благородное самопожертвование, причём Огелос преуспел в этом больше, чем Анаму.

Это была удача: их частные армии должны были увеличиться вдвое и оплачиваться государством.

«Существует острая нехватка рабочей силы. Все трудоспособные рабы-мужчины — а, по нашим оценкам, в городе их не менее 2500 — будут реквизированы в трудовые бригады. Их будет явно недостаточно. Около 5000 горожан также будут принудительно зачислены в трудовые бригады. Некоторые профессии будут зарезервированы. Кузнецы, плотники, лучники и изготовители луков будут освобождены от трудовых бригад, но будут работать исключительно на армию.

Буле составит необходимые списки». Трое охранников каравана не выдали ни слова, но за ними остальные советники воскликнули с едва сдерживаемым гневом. Им предстояло организовать передачу большого числа своих сограждан на рабский труд.

«Эти рабочие бригады помогут войскам вырыть ров перед западной, пустынной стеной и построить гласис, земляной вал, перед ним. Они также помогут соорудить контргласис за стеной». Вот и всё, подумал Баллиста, невольно коснувшись рукояти спаты .

«Чтобы освободить место для контргласиса, внутреннего земляного вала, рабочие бригады помогут снести все здания в первых кварталах от западной стены». На мгновение воцарилась гробовая тишина, затем люди сзади начали протестовать. Преодолевая нарастающий шум, Баллиста продолжал движение.

«Рабочие бригады также помогут войскам снести все могилы в некрополе за стенами. Их обломки будут использованы для заполнения гласиса».

Поднялся шум. Почти все советники вскочили на ноги, крича: «Боги отвернутся от нас, если мы разрушим их храмы… Вы хотите, чтобы мы поработили наших граждан, разрушили наши дома, осквернили могилы наших отцов?»

Крики о святотатстве эхом отдавались от стен.

Кое-где виднелись островки спокойствия. Иархай всё ещё сидел, с непроницаемым выражением лица. Анаму и Огелос вскочили, но после первых возгласов замолчали и задумались. Волосатый христианин всё ещё сидел, улыбаясь своей блаженной улыбкой. Но все остальные советники вскочили и закричали. Некоторые из них издевались, размахивали кулаками, возмущённые.

Перекрывая шум, Баллиста крикнул, что отныне, для удобства общения, объявления о его встречах будут вывешиваться на агоре. Казалось, никто его не слушал.

Он повернулся и вышел на залитую солнцем улицу, за которым стояли Максимус и Ромулус.

OceanofPDF.com

Х

Баллиста посчитал, что лучше дать страстям утихнуть после встречи с шаром.

Сирийцы славились своей импульсивностью в действиях и словах, и не было смысла рисковать и обмениваться резкими, необдуманными словами. Следующие два дня он провёл в военном квартале, планируя оборону города вместе со своими высшими офицерами.

Ацилий Глабрион переживал из-за потери 120 лучших легионеров, доставшихся новому подразделению артиллеристов. И хотя их не было, ему, несомненно, было неприятно думать, что Иархай, Анаму и Огелос, ещё одни варвары-выскочки, по его мнению, окажутся на командном посту в римской армии. Он погрузился в патрицианскую рассеянность и напускное безразличие. Однако остальные усердно трудились. Турпион стремился угодить, Мамурра, как обычно, сохранял самообладание, а Деметрий, как и положено, казался менее рассеянным.

Постепенно, в результате их обсуждений, в голове Баллисты начал формироваться план:

какие участки стены будут охраняться какими подразделениями, где они будут расквартированы, как будет осуществляться их снабжение, где будут размещены немногочисленные — очень немногочисленные — резервы.

Более низкие военные дела также требовали его внимания. Был созван военный трибунал для суда над солдатом из вспомогательного корпуса из XX Кохора, обвинённым в изнасиловании дочери своего помещика. Его защита была неубедительной: «Её отец был дома, мы вышли на улицу, она говорила «да» до тех пор, пока её голая задница не коснулась грязи». Однако его центурион дал превосходную характеристику. Что ещё более важно, двое контуберналов солдата поклялись, что девушка ранее добровольно занималась с ним сексом.

Мнения членов комиссии разделились. Ацилий Глабрион, воплощение республиканской добродетели, выступал за смертную казнь. Мамурра проголосовал за снисхождение.

В конечном счёте, решение принял Баллиста. С точки зрения закона солдат был виновен. Вполне вероятно, что его контуберналы лгали. Баллиста виновато оправдал солдата: он понимал, что не может позволить себе потерять хотя бы одного обученного человека, не говоря уже о том, чтобы оттолкнуть своих коллег.

Его занимало еще одно судебное дело. Юлий Антиох, воин vexillatio III Скифского легиона, века Александра, и Аврелия Амимма, дочь Аббуи, жительницы Ареты, разводились.

Любовь не была потеряна; дело было в деньгах; письменные документы были двусмысленными; показания свидетелей диаметрально противоположны. Не было очевидного способа установить истину. Баллиста вынес решение в пользу солдата. Баллиста знал, что его решение было скорее целесообразным, чем справедливым. Империя развратила его; Джастис снова был сослан на тюремный остров.

На третье утро после встречи с буле Баллиста счёл, что времени прошло достаточно. Советники к этому времени должны были уже успокоиться. Несмотря на всю свою непостоянность, сирийцы, возможно, даже разделяли взгляды Баллисты. Да, он разрушал их дома, осквернял их гробницы и храмы, лишал их свобод, но всё это было во имя высшей свободы – высшей свободы быть подданными римского императора, а не персидского царя. Баллиста улыбнулся иронии. Плиний Младший лучше всех выразил римское понятие libertas : «Вы повелеваете нам быть свободными, и мы будем свободны».

Баллиста отправил гонцов к Иархаю, Огелосу и Анаму, приглашая их отобедать вечером с ним и тремя его высшими офицерами. Батшиба, конечно же, тоже была приглашена. Помня о римском суеверии против четного числа гостей за столом, Баллиста отправил еще одного гонца, чтобы пригласить и Каллиника-софиста. Северянин попросил Калгака передать повару, чтобы тот приготовил что-нибудь особенное, желательно с копчеными угрями. Старый хибернец выглядел так, словно никогда в своей долгой жизни не слышал столь возмутительного требования, и это вызвало новый поток бормотания: «О, да, какой ты великий римлянин... что дальше... гребаные павлиньи мозги и сони, обваленные в меду».

Позвав Максима и Деметрия с собой, Баллиста объявил, что они направляются на агору. Под предлогом проверки соблюдения указов о ценах на продовольствие, северянин же на самом деле просто хотел убраться из дворца, подальше от места принятия сомнительных юридических решений. Его суждения не давали ему покоя.

Он восхищался многим в римлянах – их осадными машинами и укреплениями, дисциплиной и логистикой, гипокаустами и банями, скаковыми лошадьми и женщинами, – но считал их свободу иллюзорной. Ему пришлось испрашивать разрешения императора, чтобы жить там, где он жил, и жениться на женщине, на которой он женился. По сути, вся его жизнь с момента вступления в империю казалась ему отмеченной скорее раболепием и грязными компромиссами, чем свободой.

Его угрюмое, циничное настроение начало рассеиваться, когда они вошли в северо-восточный угол агоры . Он всегда любил рынки: шум, запахи – плохо скрываемую алчность. Толпы людей медленно двигались по улицам. Казалось, здесь была представлена половина человечества. Большинство носили типично восточную одежду, но встречались также индийцы в тюрбанах, скифы в высоких остроконечных шапках, армяне в шляпах со складками, греки в коротких туниках, длинные свободные одежды обитателей шатров и, кое-где, римские тоги или шкуры и меха какого-нибудь кавказского племени.

Казалось, что всего необходимого для жизни было в избытке: много зерна, в основном пшеницы, немного ячменя; много вина и оливкового масла, продаваемого в бурдюках или амфорах, и множество блестящих чёрных оливок. По крайней мере, в его присутствии, указы Баллисты о ценах, похоже, соблюдались. Не было никаких признаков того, что они изгнали товары с рынка. По мере того, как северянин и двое его спутников продвигались по северной стороне агоры, полосатые навесы становились всё ярче, наряднее, а продукты, отбрасываемые ими тенью, сменились средиземноморскими деликатесами – фруктами и овощами, кедровыми орешками, рыбным соусом и, что самое ценное, специями: перцем и шафраном.

Прежде чем они достигли портиков западной стороны агоры, роскошь перестала быть съедобной. Здесь стояли благоухающие лавки с сандаловым и кедровым деревом. Слишком дорогие для строительных материалов или дров, они могли считаться освобожденными от указа Баллисты о реквизиции древесины. Здесь торговали слоновой костью, обезьянами, попугаями. Максимус остановился, чтобы рассмотреть изысканные кожаные изделия. Баллисте показалось, что он увидел верблюжью шкуру, которую тихо прятали в глубине лавки. Он собирался попросить Деметрия записать, но мальчик пристально смотрел в дальний конец агоры , снова отвлекшись. Здесь было много того, чего больше всего хотели мужчины и женщины: благовония, золото, серебро, опалы, халцедоны и, прежде всего, мерцающий и невероятно мягкий шёлк из Серес, что на краю света.

В южных портиках, к неудовольствию Баллисты, находился рынок рабов.

Там были выставлены всевозможные «инструменты с голосами». Там были рабы, которые обрабатывали вашу землю, вели бухгалтерию, укладывали волосы вашей жены, пели вам песни, разливали напитки и сосали ваш член. Но Баллиста внимательно изучал товар; был один тип рабов, которых он всегда стремился купить. Осмотрев всё, что предлагалось, северянин вернулся в середину загонов и задал короткий и простой вопрос на своём родном языке.

«Здесь есть англы?»

Не было ни одного лица, которое не повернулось бы в сторону огромного варварского военачальника, кричавшего что-то непонятное на своем незнакомом языке, но, к огромному облегчению Баллисты, никто не ответил.

Они прошли мимо скотного рынка к восточному портику, дешёвому концу агоры , где торговцы тряпками, ростовщики, маги, чудотворцы и прочие, кто наживался на человеческом горе и слабости, выставляли свои товары на продажу. Оба спутника Баллисты пристально оглядывались через плечо на переулок, где стояли проститутки. От Максимуса этого можно было ожидать, но Деметрий преподнёс сюрприз – Баллиста всегда считал, что интересы молодого грека лежат в другом месте.

Всеотец, но ему и самому не помешала бы женщина. С одной стороны, это было бы так хорошо, так легко. Но с другой – ни то, ни другое. Была Джулия, его клятвы ей, то, как его воспитали.

Баллиста с горечью думал о том, как некоторые римляне, например, Тацит в своей «Германии», выставляли супружескую верность германцев в качестве образца для осуждения безнравственности римлян того времени. Но традиционная деревенская верность была очень даже ничего, когда живёшь в деревне; она не была рассчитана на сотни миль, недели пути вдали от женщины. И всё же Баллиста знал, что его отвращение к неверности проистекает не только из любви к Юлии, не только из воспитания. Как некоторые мужчины брали с собой в бой амулет на удачу, так и он нёс свою верность Юлии.

Каким-то образом у него развился суеверный страх, что если у него будет другая женщина, удача отвернется от него и следующий удар меча или стрела не ранит, а убьет, не царапнет ребра, а пронзит их в сердце.

Подумав теперь о своих товарищах, Баллиста сказал: «Может быть, ради пущей убедительности нам стоит проверить, что продаётся в переулке? Хотите, вы двое, сделать это?»