«Я мало о них знаю», — сказал Баллиста.

«Да сохранят боги всё так, господин», — ответил солдат, войдя в раж. «Что касается их чепухи «не убий», хотел бы я посмотреть, что они думают, когда какой-нибудь чёртов великий варвар сует им свой член в задницу — прошу прощения, господин».

Баллиста сделал отрицающий жест, как бы говоря: «Не думайте об этом, я часто думаю о том, чтобы совершить анальное изнасилование над членами религиозных меньшинств».

Овраг слегка сузился, а затем расширился, достигнув поймы Евфрата. Справа росли густые рощи тамариска, изредка попадались тополя и дикие финиковые пальмы. Повернув налево, они подошли к воротам, вмурованным в стену таким образом, что для входа приходилось поворачивать налево, открывая тем самым правую, незащищённую сторону. Ворота были простыми, а стена – довольно слабой, не более двенадцати футов высотой, но Баллисту нисколько не беспокоила слабость этих укреплений. Чтобы приблизиться к ним, персам пришлось бы либо подойти со стороны реки, либо…

маловероятно, учитывая, что защитники реквизировали бы или потопили бы все лодки на среднем Евфрате (или пошли бы по маршруту, который только что использовал отряд Баллисты), а это было бы безрассудно, так как означало бы пройти по плохой дороге несколько сотен ярдов, постоянно подвергаясь обстрелу из города.

«Деметрий, пожалуйста, запиши: мы разместим тяжелые камни на краю южного оврага, чтобы сбрасывать их на любого перса, который будет достаточно глуп, чтобы приблизиться оттуда».

Ворота распахнулись, и контуберниум легионеров отдал им честь. Баллиста и его люди спешились и поговорили с ними. Внутри стены, у подножия скал, другие легионеры прорывали вход в один из заколоченных туннелей. Баллиста посмотрел на скалу. Она была густо застроена, ряд за рядом тянулись скалы, словно гроссбух. Он подавил дрожь при мысли о том, что лежало за ней, о мокром тёмном туннеле, по которому он с тревогой пробирался два дня назад.

Они продолжили путь на север вдоль берега. Повсюду царила суета и движение. Бурдюки с водой поднимали из реки с помощью верёвок, перекинутых через хлипкие на вид деревянные рамы, и тянули их ослы.

Затем ослы и люди несли шкуры по крутым ступеням к Порта Аквариа. С плодородных полей за рекой причаливали лодки с палубами, полными инжира, фиников и связанных, возмущённых кур. Фермеры, несущие или везущие свои товары, усиливали давку на ступенях, ведущих в город. С рынка доносился запах жареной рыбы.

Было уже далеко за полдень, время обеда давно перевалило за полдень. Отряд Баллисты подошёл, и один из солдат заказал им еду.

Их лошади были накормлены, напоены и привязаны в тени, пятеро мужчин сидели, пили вино и ели фисташки. Зимнее солнце грело, как июньский день в доме, где вырос Баллиста. Мужчины суетливо готовили еду. Выпотрошенную рыбу жарили в металлической решетке, подвешенной над огнём на ветке дерева. Сок шипел и брызгался, дым клубился.

У подножия ступеней коза сбежала от хозяина, и раздался яростный взрыв криков на арамейском. Баллиста не понимал ни слова. Его поразила ирония: он мог говорить на языках завоевателей этих народов, римлян, и их потенциальных завоевателей, персов, но не на языке тех, чья свобода была ему доверена.

Они ехали, полные доброй воли, и солнечный свет отражался от вод Евфрата.

Баллиста задумался, насколько твёрда опора на ближайшем острове. Если

Персы не стали приобретать лодки, которые могли бы стать убежищем, если бы город пал, пусть и временным. Крайне важно было иметь какую-то стратегию отступления. Он сделает всё возможное, чтобы защитить этот город, но не собирался, чтобы Арета стала местом его последнего сражения.

Перекинувшись парой слов со стражниками, отряд выехал через северные ворота, близнецы южных. Склоны северного оврага тоже были крутыми, но тропинок на его голых склонах не было. Фигурки вдали, высоко на зубчатых стенах над калиткой, казались крошечными.

Дожди обрушили часть скалы под городскими стенами, и обрушившиеся камни и земля спускались в овраг, словно кое-как сделанный осадный вал. Он выглядел неустойчивым, а его поверхность – опасной. Некоторым нападающим удавалось взобраться на него, но при должной тренировке он, скорее всего, вскоре не выдержит и возобновит временно прерванный спуск на дно оврага. Всё ещё находясь в приподнятом настроении, Баллиста понимал, что, будь он наверху, ему бы не терпелось натравить на него Бледного Коня, просто чтобы проверить, смогут ли они спуститься целыми и невредимыми.

«Онагр», — тихо сказал один из солдат.

Дикий осёл пасся примерно в ста шагах выше по оврагу. Он опустил голову, его белая морда искала верблюжью колючку.

Один из всадников передал Баллисте своё копьё. Баллиста никогда не охотился на онагра. Кизиловое древко копья было гладким и твёрдым в его руке. Легкое давление бёдер, и Бледный Конь медленно пошёл вперёд. Осёл поднял голову. Задним копытом он почёсывал одно из своих длинных ушей. Он уставился на приближающегося всадника, затем резко развернулся и, поджав под себя круп, поскакал прочь. Баллиста пустил коня в галоп.

Хотя онагр и не мчался галопом, он мчался быстро, необыкновенно уверенно по неровной поверхности частично пересохшего русла ручья. Его жёлто-коричневая спина с характерной белой полосой, окаймлённой чёрным, вырывала его вперёд. Баллиста перевёл Бледного Коня на лёгкий галоп. Несмотря на уверенность мерина, Баллиста не хотел рисковать, выставляя своего коня на зыбкую почву. Времени было предостаточно. Погоня предстояла долгая. Им оставалось только бежать вверх по оврагу.

Ущелье сомкнулось вокруг них. Баллиста чувствовал, что Максимус и остальные отстают. Онагр подошел к развилке. Не раздумывая, он прыгнул в правый проход. Ослабив Бледного Коня, Баллиста огляделся. Склоны скал здесь были отвесными. Он, должно быть, был примерно на одном уровне с…

западные укрепления, но он был вне поля зрения городских стен и равнины. Поворот тропы скрыл его от преследователей. По собственной инициативе Бледный Конь последовал за ослом в правый проход.

Здесь, внизу, летняя жара, казалось, всё ещё отражалась от скал. Тучи мошек, смытых дождями с неба, жалили лицо Баллисты, застревали в глазах, застревали в рот. Тропа шла всё выше и выше. Копыта онагра поднимали клубы грязи, когда он неутомимо скакал вперёд. Бледный Конь уставал. Баллиста прибавил шагу.

Внезапно Бледный Конь резко шарахнулся. Копыта боролись за опору, он замер на месте и нырнул влево. Без всякого предупреждения Баллисту швырнуло вперёд. Только живот, ударившийся о переднюю правую луку седла, помешал ему исчезнуть за правым плечом мерина. Лошадь, с широко раскрытыми от страха глазами, кружилась, быстро и резко вращаясь. Движение вынуждало Баллисту всё дальше отходить, ведя его за грань невозврата, где он должен был упасть. Инстинктивно он всё ещё сжимал копьё в правой руке, его наконечник стучал и стучал по камням. Вцепившись изо всех сил в бёдра, Баллиста протянул руку и ухватился левой рукой за ближайшую луку седла. В судорожном усилии, порождённом отчаянием, он начал подтягиваться обратно. Он почувствовал, как седло соскользнуло, подпруга ослабла.

Оставалось только одно: Баллиста метнул копьё, отпустил седло и изо всех сил ударил ногой. С тошнотворным рывком левый сапог зацепился за рога. Когда лошадь повернулась, Баллисту перевернуло почти горизонтально в воздухе. Он попытался высвободить ногу. Голова его была в нескольких дюймах от острых камней. Борясь с центробежной силой, он снова ударил ногой. Нога вылетела из сапога, и он рухнул, покатившись по твёрдой земле.

Его правая рука была ободрана, плечо сотрясено. Он не стал останавливаться, чтобы осмотреть свои раны. Он увидел копьё и, почти присев на колени, подбежал к нему.

Держа оружие обеими руками, он присел и осторожно обернулся, высматривая, что могло напугать лошадь.

Большие жёлтые глаза, пустые, но хитрые, смотрели на него примерно с двадцати шагов. Лев. Самец. Взрослый; должно быть, восьми футов в длину. Баллиста слышал его дыхание. Он чувствовал запах его горячей шерсти, ему казалось, что он чувствует его зловонное дыхание. Лев взмахнул хвостом, оскалил зубы. Он зарычал: низко, грохочуще, устрашающе – один раз, другой, третий.

Баллиста много раз видел львов, надёжно запертых на арене. Одного убили во время утренней охоты на зверей в Арелате, в тот самый день, когда он впервые увидел бой Максимуса. Сейчас самое время для хибернца явиться и расплатиться с долгами, спасая мне жизнь, подумал Баллиста.

Он уже видел, как львы убивают – преступников, а также нескольких охотников на зверей на арене. Они использовали инерцию, чтобы сбить человека с ног, придавили его своим весом и широко расставленными, острыми как бритва когтями и почти деликатно вонзили свои длинные зубы ему в трахею.

Баллиста знал, что у него всего один шанс. Он присел боком и, крепко сжав древко копья обеими руками, засунул его древко под правую ногу, всё ещё обутую в сапог.

Лев двинулся, ускоряясь быстрее, чем Баллиста мог себе представить. Один прыжок, два, три, и он приземлился, сдвинув передние лапы вместе для прыжка. Вытянув голову вперёд, он взмыл в воздух, нападая на Баллисту.

Копьё вонзилось льву в грудь. Пасть раскрылась. По инерции копьё вылетело из рук северянина, из-под его сапога.

Баллиста отскочил назад. Лапа нанесла ему скользящий удар, когти вонзились ему в плечо, и он отлетел назад.

Лев приземлился, сдвинув лапы, опустив грудь, и копьё глубоко вонзилось в его тело. Древко сломалось. Лев опрокинулся, покатился по земле, широко расставив лапы.

Он встал на ноги. Баллиста подтянулся, вытаскивая спату из ножен. Лев рухнул.

Максимус и ненавидящий христиан солдат с грохотом появились в поле зрения. «Ты — настоящий мужик!» — сиял хибернец. «Ты — настоящий мужик!»

Откуда ни возьмись, появилась группа из примерно двадцати крестьян. Они образовали вокруг тела льва шумное кольцо.

«Они, возможно, захотят поклониться тебе», — крикнул Максимус. Он всё ещё сиял. «Твой лев терроризирует их деревню». Он ткнул большим пальцем через плечо. «Мы добрались до деревень в холмах к северо-западу от города».

Получив задание проследить за снятием шкуры со льва и доставкой ее в город, Баллиста подошел к Деметрию, который теперь стоял рядом с Бледным Конем.

«Что случилось?» — Баллиста оторвался от осмотра ног мерина.

«Возможно, не стоит придавать слишком большое значение убийству льва». Мальчик выглядел несчастным. «Во времена правления императора Коммода один из

Правитель Эмесской династии, некий Юлий Александр, с коня убил льва копьём. Император послал фрументариев убить его.

«Коммод был безумен. Валериан и Галлиен — нет». Он сжал плечо мальчика. «Ты слишком волнуешься. Всё будет хорошо. А если я попытаюсь это скрыть, и новости выйдут наружу, это может показаться подозрительным». Баллиста отвернулся и остановился. «Что случилось с этим человеком?»

«Ему пришлось бежать к Евфрату, к врагу».

Деметрий не добавил, что Юлий Александр бежал с юным фаворитом. Мальчик не смог угнаться за ним. Воин спешился, перерезал юноше горло, а затем вонзил меч себе в живот.

Прошло четыре дня с тех пор, как он убил льва. Баллисте казалось, что каждое мгновение этих дней было посвящено совещаниям. Состав участников менялся – иногда небольшая группа, только его семья, иногда больше, когда он созывал свой консилиум. Однажды он пригласил трёх защитников караванов – Лархаи, Анаму и Огелоса. Сцена и реквизит оставались неизменными: большой план Ареты, разложенный на обеденном столе во дворце герцога Рипы; текущие общие реестры легиона III и кохора XX, теперь уже точные, лежали раскрытыми рядом; повсюду были разбросаны клише, стилы и листы папируса. В результате бесконечных разговоров и расчётов Баллиста составил свой план обороны Ареты. Теперь пришло время рассказать о нём буле , городскому совету – или, по крайней мере, сообщить им ту часть, которую им было необходимо.

Были декабрьские календы , первое число месяца. Баллиста ждал в тишине двора храма Артемиды. Его снова осенило, в чём заключалась власть в этом городе. В любом городе, где демократия была не просто словом, булевтерион выходил на агору, где демос, народ, мог следить за советниками. В Арете совет заседал в закрытом здании, спрятанном в углу окружённого стеной комплекса. Это была демократия, охраняемая от собственных граждан вооружёнными людьми.

Наблюдая, как Анаму выходит на солнечный свет, Баллиста ощутил странную уверенность в том, что всё это он уже делал раньше. Грешник в Аиде, он был обречён на вечное повторение этого незавидного дела. Он будет ждать во дворе, встретит Анаму и поведает советникам горькую правду, то, чего они не хотели слышать, то, что заставит их возненавидеть его. Возможно, это было подходящее наказание для человека, убившего императора, которого поклялся защищать, – за убийство Максимина Фракийца.

«Марк Клодий Баллиста, приветствую тебя». Уголки губ Анаму шевельнулись. Вероятно, это была улыбка.

Внутри булевтериона всё было по-прежнему: около сорока советников расположились на U-образных ярусах сидений. Только Анаму, Иархаи и Огелос сидели на первом ярусе, далеко друг от друга. В небольшой комнате царила глубокая, выжидающая тишина.

Баллиста начал: «Советники, чтобы Арете выжила, необходимо принести жертвы. Ваши жрецы могут подсказать, как уладить отношения с вашими богами». Следуя примеру Огелоса, жрецы одобрительно кивнули. Волосатый христианин широко улыбнулся. «Я здесь, чтобы рассказать вам, как нам уладить отношения между людьми». Баллиста сделал паузу и посмотрел на свои записи, записанные на клочке папируса. Ему показалось, что он заметил на лице Анаму разочарование, возможно, переходящее в презрение. С этим – к Аиду – северянину нужна была ясность, а не риторический эффект.

«Вы все знаете, что я запасаюсь продовольствием – цены фиксированы, только агенты герцога Рипа могут платить больше. Опять же, вы все знаете, что водоснабжение взято под контроль военных: вся потребляемая вода должна поступать из Евфрата; цистерны не должны быть зачерпнуты». Баллиста успокаивал их, рассказывая им то, что они знали и против чего у них не было особых возражений.