«Замечательно. Удивляюсь, что римские сенаторы- евпатриды не покидают Неаполитанский залив и не строят здесь свои постыдно роскошные виллы для отдыха». Произнеся эти слова, Баллиста пожалел о них. Ацилий Глабрион вряд ли бы одобрил варвара, насмехающегося над патрициями. Он улыбнулся трибуну, как он надеялся, безобидной, открытой улыбкой. Лицо его было словно глухая стена. Казалось, с каждой встречей они всё больше ненавидели друг друга. Распространится ли поведение Ацилия Глабриона на неподчинение приказам? Неужели он дезертирует или предаст, как Скрибоний Муциан?

«Солёный миндаль?» — Иархай встал между двумя мужчинами. «Какой-то дурак сказал мне, что если съесть достаточно миндаля перед выпивкой, то никогда не опьянеешь».

К нему присоединился Мамурра: «Я как-то слышал, что если носить определенный драгоценный камень, то никогда не пьянеешь — может быть, аметист?» Неловкий момент прошел.

«Пойдем к столу». Иархай занял самое высокое место слева и указал остальным, где им следует возлечь: Баллисте – рядом с ним, пустое место было отведено Батшибе, Ацилию Глабриону, а затем Мамурре. Два тени заняли наименее почетные места.

Подали первое блюдо. По меркам богатых империй , а хозяин, без сомнения, был одним из них, еда была скромной. Солёные анчоусы прятались под ломтиками варёных яиц, были улитки, приготовленные в белом вине с чесноком и петрушкой, и салат из салата-латука и рукколы – прекрасно сбалансированный: руккола считалась похотливой, а салат-латук – антиафродизиаком.

Гости поели. Деметрий заметил, что, в то время как остальные вели себя довольно воздержанно, Баллиста и Иархай пили много.

Приходите поздно, когда зажгутся лампы;

Появитесь грациозно — задержка усиливает очарование

Продекламировав отрывок из латинской поэзии, Ацилий Глабрион грациозно поднялся на ноги.

Батшиба стояла в дверном проёме, подсвеченная сзади. Даже Деметрий вынужден был признать, что она была великолепна. На ней было тонкое платье из белого шёлка, облегающее её пышную грудь и бёдра, подчёркивающее их красоту. Деметрий знал, что для Баллисты она будет практически неотразима. Остальные мужчины вскочили на ноги, и ни один из них не обладал грацией Ацилия Глабриона.

Батшиба одарила молодого патриция ослепительной улыбкой, её зубы ярко выделялись на фоне тёмно-оливковой кожи. Когда она подошла к ложу, её грудь покачивалась, тяжёлая, но упругая, явно не стеснённая одеянием. Она любезно позволила Ацилию Глабриону подать ей руку, занимая своё место, и чуть шире улыбнулась Баллисте, стоявшей рядом.

Основное блюдо, опять же, было почти агрессивным в своей простоте: кабан, бараньи фрикадельки, капуста, заправленная маслом, кабачки с перечным соусом и местная лепёшка. Двое музыкантов, один с лирой, другой с флейтой, начали тихо играть. Оба показались Деметрию смутно знакомыми.

Появление Батшибы на какое-то время слегка затормозило разговор. Её пышное декольте и оливковая кожа явно привлекли внимание и Баллисты, и Ацилия Глабриона, однако северянину, похоже, было трудно придумать, о чём говорить. Вскоре он возобновил разговор с Иархаем об относительной выносливости верблюда и лошади.

Ацилий Глабрион, с другой стороны, был в полном восторге.

Внимательный, беззаботный и остроумный, он явно считал себя идеальным собеседником для любой девушки. Хотя разговор шёл на греческом, он не мог удержаться от того, чтобы время от времени не вставить латинские стихи:

Вино возбуждает сердце, склоняет к страсти: обильное питье разбавляет и прогоняет заботы.

В море смеха, даёт бедняку уверенность в себе, разглаживает морщины, кладёт конец

К боли и печали. Тогда редчайший дар нашего века, Простота, открывает все сердца, как Бог.

Рассеивает коварство. Умы мужчин часто были очарованы девушками в такие моменты: ах, Венера в вине

Огонь внутри огня!

Заключительное блюдо было подано с той же почти броской сдержанностью, что и предыдущие два: сухофрукты, дамасский чернослив, местный инжир и финики, фисташки и миндаль, копчёный сыр, а также несколько томлёных груш и свежих яблок. Вино заменили на сладкое тёмное «Лесби».

Деметрию не нравилось, как всё это выглядело. Баллиста и Иархай пили ещё быстрее. В глазах его кириоса мелькнул неловкий блеск , а плечи упрямо сжались. Его явно раздражала лёгкость Ацилия Глабриона с Батшибой. Молодой патриций в любой момент мог пробудить в северянине самое худшее. Честно говоря, всё более частая декламация латинских стихов трибуном тоже начинала раздражать Деметрия. После каждого такого выступления молодой патриций откидывался назад с улыбкой, которая намекала на то, что он наслаждается шуткой.

Он старательно избегал называть поэта. Его аудитория либо была слишком вежлива, либо слишком не хотела демонстрировать своё невежество, чтобы задать вопрос. Как и большинство образованных греков, Деметрий публично заявлял о своём незнании латинской литературы, хотя втайне был весьма сведущ в ней. Он знал эту поэзию, но пока не мог точно определить её авторство.

Громкий перебор лиры завершил мелодию и привлёк внимание Деметрия к музыкантам. Он вдруг понял, кто они: это были вовсе не рабы-музыканты, а двое наёмников Иархая. Он слышал, как они играли у костра. С нарастающим беспокойством молодой грек оглядел комнату. Четверо рабов Иархая были пожилыми, выглядевшими крепкими мужчинами. И они были не рабами, а наёмниками.

Хотя он не был уверен, двое теневых, отдыхающих за столом, вполне могли быть двумя офицерами наёмного отряда. Боги, он мог бы убить нас всех в один миг. Вспомнилась сцена из Плутарха: Марк Антоний и Октавиан обедают на флагманском корабле Секста Помпея, а пират Менас шепчет в

на ухо адмиралу: «Может, мне перерезать канаты и сделать тебя владыкой всего мира?»

«Деметрий!» — Баллиста нетерпеливо взмахнул пустой чашей, и греческий юноша резко вернулся к реальности. Иархай и Баллиста с удовольствием пили вместе. Зачем покровителю караванов смерть северянина? Даже Секст Помпей отклонил предложение: «Менас, лучше бы ты действовал, а не говорил об этом заранее».

... не тратьте драгоценное время -

Развлекайся, пока можешь, в свои молодые дни; годы проплывают мимо, как текущий поток,

И ушедшую воду уже не вернуть,

Утраченный час никогда не вернется.

Ацилий Глабрио откинулся назад, на его губах играла полуулыбка, а его рука мимолетно коснулась руки Батшибы.

Овидий. У Деметрия оно было. И поэма называлась «Искусство любви». Претенциозная свинья. Ацилий Глабрион читал её только вчера — вот вам и его учёность. Вот вам и его самодовольные улыбки. Деметрий вспомнил продолжение отрывка:

Вы, кто сегодня запираете своих любовников, будете лгать

Старый, замерзший и одинокий в постели, твоя дверь никогда не была взломана, Не открывайся ни в шумную полночь, ни на рассвете.

Яркие розы рассыпаны на твоем пороге! Слишком рано — ах, ужас! —

Плоть становится дряблой и морщинистой, прозрачная

Цвет лица потерялся, эти белые полосы, которые, как вы клянетесь, появились ещё со школьных времён, внезапно распространились,

Ты седой.

Отрывки, продекламированные Ацилием Глабрионом, представляли собой ряд едких шуток в адрес других обедающих, которых он, несомненно, считал слишком необразованными, чтобы заметить его.

Как продолжился отрывок об опоздании?

Может, ты и невзрачен, но ночью для пьяных ты будешь выглядеть прекрасно: мягкий свет и тени скроют твои недостатки.

Деметрий сейчас никому ничего не мог сказать. Более того, если бы он рассказал пьяному Баллисте, последствия могли бы быть катастрофическими. Но, по крайней мере,

он раскрыл маленький хитрый секрет самодовольного римского патриция.

Иархай подал знак, и появились венки из свежих роз и чаши с благовониями – символы того, что время еды закончилось и вот-вот наступит время для серьёзных возлияний и тостов. Деметрий возложил венок на голову Баллисты и поставил чашу с благовониями рядом с его правой рукой. Помазав себя, Баллиста жестом пригласил молодого грека подойти ближе. Северянин взял запасной венок, который Иархай приготовил специально для этого, и возложил его на голову Деметрия. Затем он помазал мальчика.

«Долгих лет жизни, Деметрий».

«Долгих лет жизни, Кириос».

«Тост» — Ацилий Глабрион не проявил достаточного уважения к своему рабу, чтобы помазать его или возложить на него венок, — «тост за нашего хозяина, синодарха, защитника караванов, стратега, полководца. Воина, чей меч никогда не дремлет. За человека, который по щиколотку ходил в персидской крови, чтобы освободить этот город. За Иархая!»

Прежде чем компания успела выпить, Иархай повернулся и сердито посмотрел на молодого римлянина. Измученное лицо синодарха исказилось от едва сдерживаемого гнева. На сломанной правой скуле дрогнул мускул.

«Нет! Никто не будет пить это в моём доме». Иархай посмотрел на Баллисту.

«Да, я помог положить конец сасанидской оккупации этого города». Его губы скривились от отвращения. «Ты, наверное, ещё слишком мал, чтобы понять, — сказал он северянину, — этого, вероятно, никогда не поймёшь». Он мотнул головой в сторону Ацилия Глабриона и замолчал. Его взгляд был устремлён на Баллисту, но он замкнулся в себе. «У многих персидских гарнизонов были семьи. Да, я ходил по щиколотку в крови — крови женщин, детей, младенцев на руках. Наши храбрые сограждане восстали и устроили резню, насиловали, пытали, а затем убили их — всех до единого. Они хвастались, что «очищают».

город «рептилий».

Взгляд Иархая снова сфокусировался. Он посмотрел на Батшибу, затем на Баллисту. «Всю свою жизнь я убивал. Это работа синодарха . Ты защищаешь караваны. Ты разговариваешь с кочевниками, с обитателями шатров. Ты лжёшь, обманываешь, подкупаешь, идёшь на компромиссы. А когда все они терпят неудачу, ты убиваешь».

«Мне снятся сны. Плохие сны». Лицо дрогнуло. «Таких снов я не пожелал бы даже Анаму и Огелосу… Ты веришь в загробную жизнь, в наказание в загробной жизни?» Его взгляд снова стал расфокусированным.

«Иногда мне снится, что я умер. Я стою в роще чёрных тополей у океанского ручья. Я плачу паромщику. Я пересекаю ненавистную реку.

Радамантис меня осудил. Мне предстоит путь на поля наказаний.

Тартара. И они ждут меня, «добрые», демоны возмездия, а за ними и остальные: все те, кого я убил, чьи раны ещё свежи. Некуда спешить. У нас вечность». Иархай глубоко вздохнул, а затем самоуничижительно улыбнулся. «Но, возможно, у меня нет монополии на внутренних демонов…»

Тишину нарушил патрицианский выговор Ацилия Глабриона: «Рассуждаем о бессмертии души. Это настоящий симпосий, настоящий сократовский диалог. Хотя я и на мгновение не подозревал, что застольная беседа в этом почтенном доме будет похожа на ту, что была на пиру у Трималхиона в « Сатириконе» Петрония». Всё в его манере говорило именно об этом. «Знаете, все эти ужасные, самоуверенные, необразованные вольноотпущенники, несущие чушь об оборотнях и тому подобном».

Баллиста тяжело обернулся. Его лицо раскраснелось, глаза неестественно блестели. «Моего отца зовут Исангрим. Это означает «Серая Маска». Когда Воден зовёт, Исангрим кладёт копьё и предлагает Всеотцу свой меч.

Он пляшет и воет перед стеной щитов. Он носит волчью шкуру.

Воцарилась гробовая тишина. Деметрий слышал шипение масла в одной из ламп.

«Боги всевышние, ты хочешь сказать, что твой отец — оборотень?» — воскликнул Ацилий Глабрион.

Прежде чем северянин успел ответить, Батшиба начала декламировать по-гречески: Голодные, как волки, которые рвут и хватают сырую плоть,

Сердца, полные боевой ярости, которая никогда не угасает -

На скалах они разрывают на части рогатых оленей. Они пожирают добычу, пока их челюсти не становятся красными от крови.

...Но ярость, не утихающая,

Накапливается в их груди.

Никто в империи не мог не признать поэзию Гомера.

Батшиба улыбнулась. «Видишь ли, отец герцога Рипае не мог бы быть в лучшей компании, когда он готовится сражаться, как волк. Он в компании Ахиллея и его мирмидонян».

Она взглянула на отца. Он понял намёк и мягко дал понять, что гостям пора уходить.

Дожди сбивали с толку местных жителей. Первые зимние дожди всегда длились три дня; все так говорили. В этом году дожди длились пять. К середине утра шестого дня порывистый северо-восточный ветер разогнал большие чёрные тучи. Выцветшее голубое небо вывело жителей Арете на грязные улицы, и довольно много людей добралось до ворот дворца. Все они прибыли, заявляя, что им крайне важно увидеть герцога .

Они приносили доклады, жалобы, просьбы о правосудии или помощи. Часть скалы в северном овраге, в дальнем конце от потайных ворот, обрушилась. Разрушился ряд из трёх домов возле агоры . Двое мужчин, по глупости попытавшихся переправиться в Месопотамию, погибли, предположительно утонув. Солдата XX Кохора обвинили в изнасиловании дочери своего помещика. Женщина родила обезьяну.

Баллиста справился с потоком просителей, по крайней мере, отдал приказ об аресте солдата, и, отправив вперед гонца, в полдень отправился на встречу с Ацилием Глабрионом в северо-западной башне, у храма Бэла, чтобы начать осмотр артиллерии и стен Ареты.

Его сопровождали Мамурра, Деметрий, Максим, знаменосец Ромул, старший гаруспик, два писца, два гонца и два местных архитектора. Пять всадников из числа всадников были отправлены верхом, чтобы очистить территорию за стенами.

Баллиста не ждал этой встречи. Если бы он только молчал на званом ужине у Иархая. Что заставило его признаться, что его отец, Исангрим, был воином, преданным Одину, воином, который порой испытывал боевое безумие волков? Конечно, он был пьян. Возможно, на него подействовало признание Иархая. Конечно, его разозлило высокомерное отношение Ацилия Глабриона. Но это были лишь отговорки.

Могло быть и хуже. Это не было тайной, как, например, визиты призрака Максимина Фракийского. Если бы он проболтался, люди либо решили бы, что его следует избегать, потому что его преследует могущественный демон, либо что он совершенно безумен. Дальнейшее признание в убийстве императора, даже если убитый вами император был всеобщей ненавистью, не одобрялось правящими императорами. Это могло бы стать испытанием терпимости даже для такой кроткой и благосклонной пары правителей, как Валериан и Галлиен.