«Мой народ рассказывает историю — очевидно, в те редкие моменты, когда мы не раскрашиваем себя, не напиваемся и не убиваем друг друга, — что однажды вечером перед Асгардом, домом богов, появился странный человек и предложил построить вокруг него стену, если боги отдадут ему Фрейю, прекрасную богиню».

«Я не уверен, что мой отец или ваша жена оценят ваши попытки сделать мне комплименты».

Баллиста рассмеялся: «Уверен, они бы этого не сделали. И я уверен, что вы здесь не только ради моей компании».

«Нет, мой отец хочет получить ваше разрешение послать гонца вперёд, чтобы наши люди были готовы. Его гонец также может сообщить об этом городским советникам, чтобы они встретили вас у ворот».

Баллиста на мгновение задумался. «Конечно, твой отец может послать гонца к твоему народу. Но я пошлю одного из своих сотрудников сообщить об этом другим советникам. Поблагодари отца за предложение». Вот и всё, одного политического потрясения удалось избежать, подумал Баллиста.

Батшиба повернула лошадь. «И незнакомец забрал её?»

«Нет, боги его обманули. Северные истории, как правило, не имеют счастливого конца».

Анаму ждал нового герцога Рипаэ у ворот Арете.

Столб пыли покидал холмы и направлялся к городу. По крайней мере, у нового варварского владыки хватило благовоспитанности или, по крайней мере, благоразумия, чтобы послать гонца. На самом деле, почти всё было готово уже несколько дней, и этим утром разведчики, которых Анаму разместил на вершине холма, доложили о приближении нового герцога Рипаэ .

Там же были и люди Огелоса.

Анаму посмотрел через дорогу на Огелоса. Как всегда, Анаму раздражала показная простота его одежды: простая туника до середины голени, подпоясанная поясом.

с белым шнуром, в невзрачной остроконечной белой шляпе, босой. Образ простого, неземного жреца портила нелепо подстриженная и подкрученная двухконечная борода Огелоса (начинавшая седеть, как с удовлетворением отметил Анаму). В одной руке Огелос держал пальмовую ветвь, в другой – кувшин, чашу и два ножа. Он стоял у высокой вазы со святой водой и переносного алтаря. Над ним колыхалось дымное марево. Огонь был разведён вовремя; дыма больше не было. Огелос был организован. Анаму никогда его не недооценивал.

За Огелосом стоял прислужник в нарочито контрастном, пышном, ало-белом одеянии. Он держал курильницу и погремушку. За мальчиком, одетым так же, как Огелос, стояли два крепких жреца с жертвенным быком.

Остальные жрецы стояли спиной к воротам. Здесь были представлены все религиозные группы Ареты: жрецы Зевса Мегистоса, Зевса Кириоса, Зевса Теоса, Атаргатис, Аззанатконы и Афлада, Бэла и Адониса и многие другие. Присутствовали даже жрецы групп, отрицавших существование других богов, – глава синагоги и глава христиан.

Легионеры из вексилляции III Скифского легиона, расквартированного в Арете, выстроились на последних ста ярдах дороги к воротам. Их присутствие было призвано как продемонстрировать уважение новому дуксу, так и сдержать демос , низшие классы – хотя никаких проблем не предвиделось. Их командир, Марк Ацилий Глабрион, единственный из всех, кто был в седле, восседал на прекрасном гнедом посреди дороги, преграждая проход, и излучал спокойствие и превосходство.

На стороне дороги, где жила Анаму, стояла большая часть совета, украшенные вышитыми тогами, браслетами, аметистами и изумрудами, и их драгоценные трости с серебряными набалдашниками и золотыми навершиями, украшенными прекрасной резьбой.

В Арете религия и политика практически не различались. Большинство жрецов также были членами совета, и каждый мужчина был главой религиозной общины в своём доме. Реальные разногласия существовали между тремя главными лицами города.

Во времена наших отцов в Арете, должно быть, было тридцать охранников караванов, подумал Анаму. Даже два года назад их была дюжина. Но требовалось мастерство, чтобы избежать изгнания, чтобы выжить, когда город впервые открыл свои ворота персам, а затем восстал и перебил их гарнизон. Теперь их осталось трое. Огелос выжил, преуспел, его предательства были замаскированы ложным благочестием жреца Артемиды. Лархай бежал к римлянам, вернулся и…

Он организовал резню. Он всегда был как бык у ворот: внезапные перемены в настроении, жгучая уверенность в своей правоте. Анаму не испытывал сильных чувств ни к прибытию персов, ни к их жестокой кончине.

Он представлял себя тамариском, гнущимся на ветру, возможно, одной из рощ тамарисков по эту сторону Евфрата, где прячется дикий кабан. Анаму играл с этим образом; поэзия была очень дорога его душе.

архонт года , главный магистрат, Анаму должен был позаботиться об этом. Ячмень, сено, молочные поросята, свиньи, финики, овцы, масло, рыбный соус, солёная рыба – всё было доставлено во дворец герцога Рипаэ. Он мысленно перечислил всё необходимое; за всё должен был заплатить герцог . Прибыль и поэзия легко ужились в душе Анаму.

Дальше по дороге, на равнине, заиграл оркестр. Барабаны и струнные инструменты быстро задавали ритмы, под звуки свиста, парившие в вышине. К ним присоединился детский хор, возвещая о приходе нового герцога.

Первым ехал знаменосец со штандартом в форме дракона; свист ветра заставлял его извиваться и шипеть, словно настоящий зверь. В паре корпусов позади ехал новый герцог Рипае. Он производил впечатление драматичной, хотя и варварской фигуры.

«Ты ублюдок, лархай!» Анаму не был уверен, произнес ли он это вслух. Музыка всё равно перекрыла бы это. Коварный ублюдок! Анаму ожидал увидеть Иархая. Он уже давно знал, что Лархай путешествует с Дуксом (он предполагал, что Огелос тоже это знает). Но он не ожидал, что люди Иархая возглавят колонну. Было похоже, что Лархай не столько путешествует с новым Дуксом, сколько сопровождает его, защищает.

«Ты коварный гад, ты...» Анаму остановился одновременно с группой и хором.

Герцог Рипаэ остановил коня. Он поднял правую руку ладонью вперёд – ритуальный жест благосклонного приветствия и власти. Жители Арете подняли в ответ правые руки и начали ликовать.

«Да хранят тебя боги! Да хранят тебя боги! Да хранят тебя боги!»

Ты, верблюжий ублюдок! Внешне Анаму размахивал пальмовой ветвью и пел вместе с остальными. В душе он бушевал. Ты, блядский сутенёр! Как ты мог заниматься проституцией своей единственной дочери?

Батшиба и Иархай вели лошадей вперёд. Они остановились сразу за герцогом. Лархай поймал взгляд Анаму, и на его избитом лице мелькнула лёгкая улыбка.

Анаму не пережил бы смутное время, поддавшись эмоциям. К тому времени, как песнопение закончилось, он полностью контролировал себя. Он наблюдал, как Огелос окунул пальмовую ветвь в высокую вазу, плеснул святой водой, бросил горсти благовоний на алтарь, совершил возлияние и пронзил ножом горло быка. Бык повёл себя не так уж плохо и умер вполне благополучно.

Софист Каллиник из Петры вышел вперёд, чтобы произнести официальную приветственную речь. Огелос утверждал, что предпочитает простые истины, изложенные просто, а Лархай не скрывал, что показная риторика ему скучна, но Анаму с нетерпением ждал её. Умение ценить искусство риторики было одним из признаков образованного человека.

«С благоприятными предзнаменованиями ты прибыл от императоров, сияющий, как луч солнца, что явился нам в вышине...» Вступление, основанное, как по традиции, на радости, было достаточно убедительным. Как же он будет вести основную часть речи, сосредоточившись на действиях субъекта, его родном городе или стране и его семье? «Ты встретишь опасность, как хороший кормчий, чтобы спасти корабль, когда волны вздымаются...» Сразу к теоретическим добродетелям – удачный ход. Оратор мудро избежал упоминания о происхождении герцога ; и о его деяниях им пока ничего не было известно. Речь продолжалась в том же духе: мужество сменялось справедливостью, умеренностью и мудростью, и, наконец, эпилог: «Мы пришли встретить тебя, все мы, с радостью... называя тебя нашим спасителем и крепостью, нашей яркой звездой... счастливый день восходит из тьмы».

Каллиник закончил софистическое выступление, тяжело дыша и вытирая пот, чтобы показать усилия импровизированного сочинения.

Неплохо, подумал Анаму, хотя вещи Каллиника всегда пахли лампой. Интересно будет посмотреть, что варвар ответит.

Традиционно считалось, что герцог давно мечтал увидеть гимнасии, театры, храмы и гавани города. Это было бы довольно сложно, даже если бы герцог не был варваром, учитывая, что о городе он почти наверняка никогда не слышал до получения своего приказа, и в котором не было ни гимнасиев, ни театров, ни, что неудивительно, гаваней посреди пустыни.

« Герцог начал:

«Раньше я был огорчён и печален. Я не мог видеть прекраснейший город, над которым светит солнце. Теперь, увидев его, я избавился от печали,

«Стряхни с себя тревогу. Я вижу всё, чего жаждал, не как во сне, а стены, храмы, колоннады, весь город — гавань в пустыне».

Впечатляет, как он сразу перешёл к тому, что обычно было бы второй частью. Весь город как гавань был искусным решением. Теперь он перешёл к длинному восхвалению могучего Евфрата – реки и бога, неусыпного стража, неутомимого пути, подателя пищи и богатств. После природы шла забота: жители Ареты были гостеприимны, законопослушны, жили в гармонии и относились к чужеземцам так же, как друг к другу. Всё очень хорошо.

- несмотря на непреднамеренную иронию последнего пункта.

Герцог перечисляет достижения и действия и в кратком эпилоге возвращается к городу как гавани в море пустыни.

Анаму почувствовал, как его беспокойство утихло. Этого варвара стоило ждать.

Он хорошо говорил по-гречески. Он понимал толк в красноречии и ораторском искусстве. Анаму мог с ним справиться.

Гражданская сторона церемонии адвента прошла благополучно. Теперь Баллиста раздал залп приказов: он считал важным с самого начала показать, что контролирует ход событий. Сначала он принесёт жертву тихе города и другим богам за благополучное прибытие колонны, затем отправится в свою официальную резиденцию, «дворец». Через два часа он выступит перед советом.

Гражданские дела, возможно, и шли поначалу без сучка и задоринки, чего определенно нельзя сказать о военной стороне дела.

Военный офицер, перебежавший дорогу на лошади, преградил Баллисте путь в город.

«Марк Ацилий Глабрион, трибун Латиклавий, командующий вексилляцией 1111-го Скифского легиона в Арете». Его акцент и манеры выдали бы его происхождение из старинного римского сенаторского рода, если бы его титул Латиклавий уже не говорил об этом.

Он не спешился, чтобы встретить нового герцога. Баллиста взглянул на надменного молодого человека на богато украшенном коне и сразу же почувствовал к нему неприязнь.

«Мы сделаем то, что приказано, и будем готовы к любому приказу».

Баллиста никогда не слышал, чтобы стандартную армейскую формулу произносили с меньшим уважением.

«Завтра во втором часу дня я проведу смотр ваших людей на Марсовом поле», — сказал Баллиста.

«Как пожелаете», — Глабрион не стал добавлять «Доминус». Это стало своего рода привычкой среди офицеров восточных провинций.

«А потом в четвертом часу мы проверим счета вашего подразделения в здании военного штаба».

«Я передам взыскателю и библиотекарю», — тон Глабриона подразумевал, что он оставляет такие вещи своему бухгалтеру и секретарю.

Его поведение обещало неприятности, но, по крайней мере, пока он не нарушал приказов напрямую – в отличие от командира XX Когорса. И снова, как и в Селевкии, Гая Скрибония Муциана не было видно. Баллиста вряд ли когда-нибудь забудет имя трибуна. Что же делает этот мерзавец Скрибоний? Это второе преднамеренное оскорбление было ещё хуже первого. Одно дело, что Скрибоний не поехал в Антиохию приветствовать своего нового дукса, хотя таков был его приказ, и совсем другое – даже не удосужился подойти к городским воротам. Это могла быть лишь преднамеренная попытка подорвать авторитет нового командования Баллисты, сорвать миссию северянина практически в самом начале.

Баллиста огляделся. Турпио был там, и ему явно хотелось оказаться где-нибудь в другом месте.

Глядя на него, Баллиста сказал: «Пилус Приор, я хочу, чтобы отряд XX был на Марсовом поле завтра в три часа. Счета подразделений будут проверены в шесть часов».

Турпио коротко подтвердил приказ. Всякое взаимопонимание, возникшее между двумя профессиональными солдатами за долгое путешествие, исчезло, словно его и не было. Лицо Турпио было замкнутым и враждебным.

«Передайте вашему трибуну, что если он ценит свое будущее, то он должен присутствовать».

Баллиста был уверен, что Турпио знал об отсутствии Скрибония больше, чем тот мог бы сказать. Поняв, что ничего не узнает перед большой толпой солдат и половиной населения города, он отвернулся.

Принеся жертву и омывшись в своём новом дворце, Баллиста направился к храму Артемиды. Там, на пороге того, что называлось булевтерионом, городской ратушей, он остановился и стал ждать. Он нисколько не волновался из-за предстоящей речи. Она не была похожа на прежнюю; в ней чувствовалась суровая реальность.

Территория Артемиды занимала весь квартал. Совет занимал небольшое здание в юго-восточном углу. Тот факт, что булевтерий можно было убрать с агоры, и что советники могли свободно заседать в уединении, вдали от простого народа, многое говорил о политическом балансе между богатыми и бедными в этом городе.

«Господин, не могли бы вы пройти сюда?» — сказал архонт.

Деметрий прошептал Баллисте своё имя. Анаму выглядел странно. Это было ненамеренно. Он носил официальную тогу с узкой фиолетовой полосой, а его густая борода и редеющие волосы были подстрижены по обычаю. Проблема была в его голове: лицо было слишком длинным, а глаза слишком широко распахнутыми, их опущенные уголки соответствовали уголкам рта.

Анаму привела их в U-образную комнату, в которой находились около сорока мужчин, советников Арете. — Марк Клодий Баллиста, Вир Эгрегиус, Дукс Рипе, добро пожаловать. Анаму сел там, где его имя было написано на первом ярусе.