Имперские архитекторы во все времена отличались оригинальным вкусом. Но создавая проект посольства в столице островного королевства, они превзошли сами себя. Журналист «Рейтара» с долей яда писал об этом шедевре казённой архитектуры: «Главное здание отделано серым гранитом и похоже на гибрид казармы с крепостной цитаделью, а флигели напоминают бастионы, расставленные в соответствии с правилами фортификации. Что же до кариатид на фасаде посольства, то, по всей видимости, они были назначены своей женственностью смягчать и оживлять суровый лик имперского учреждения. Но в фактическом исполнении кариатиды больше напоминают гренадер в юбках».

В три часа пополудни сумрачным зимним днём в посольство вошёл молодой человек хрупкого сложения, с бледной кожей и лихорадочным румянцем, наводящим на мысль о туберкулёзе.

– Вам не следовало сюда приходить, – упрекнул его Готлиб Данкль.

– Я знаю. У меня не было выбора.

Посетитель расстегнул портфель и выложил перед атташе большой пакет.

– Здесь планы минных постановок на подступах к Норее.

– Но это же…! – воскликнул атташе.

– Это конец королевства колдунов.

– Вам надо быть осторожнее.

– Согласен.

– За вами могут следить.

– Возможно.

– Вы можете остаться в посольстве.

– Нет.

Молодой человек вышел через калитку в ограде посольского сада и поднял руку. Подъехал таксомотор. Из окна в своём кабинете атташе видел, как Оскар Клейн сел в такси. Машина тронулась, за ней из переулка вывернул серый «адлер» и поехал следом.

Готлиб с пакетом в руках заглянул в соседний кабинет и обратился к помощнику, склонившемуся над бюро.

– Сделайте фотокопии этих документов. Когда вылетает гидроплан с дипломатической почтой?

– Завтра в восемь, как только рассветёт.

– Отлично! Оригиналы отправьте с гидропланом, фотокопии – в сейф.

Вечером почтовый самолёт сел на гладкое как стекло озеро на окраине Тирса. Брызги хлестнули из-под реданов, гидроплан погасил скорость и завернул к пристани аэростанции. Моторы разом смолкли, и гидроплан по инерции ткнулся в пологий слип, у которого его ждал фургон фельдъегерской службы. Скрипнули тормоза, у пристани остановился лимузин с флажками имперского флота на лакированных крыльях. Моряки оттеснили фельдъегерей от гидроплана.

– Мешок с дипломатической почтой у вас? – набросились офицеры на лётчика.

– Да, но…

Лётчик и фельдегеря в ужасе наблюдали, как на их глазах разрезали брезентовый мешок и вытряхнули содержимое на доски слипа. За каждое выпавшее из мешка письмо можно было ответить головой. Капитан третьего ранга быстро перекопал корреспонденцию и выудил пухлый пакет с печатью военного атташе.

– Мы его забираем.

– Не имеете права!

– Имеем.

Лимузин промчался по шумным улицам столицы и остановился за чугунной оградой Морского министерства. Гипсовые атланты у входа равнодушно смотрели на выскочившего из машины офицера. Капитан единым духом взбежал на третий этаж. Пакет лёг на стол в кабинете морского министра.

– Это подделка, – заявил гросс-адмирал. – Я даже рассматривать это не хочу.

– Это наш шанс! – стёкла в пенсне инквизитора Хацаи недобро сверкнули. – Мы можем ворваться в Большой фиорд и разорить осиное гнездо.

– Северяне заманивают нас в ловушку, – возражал адмирал. – Один раз еретики уничтожили наш флот и хотят повторить это на бис. Если король…

– Король тяжело болен и со дня на день собирается отдать душу дьяволу. Поверьте, сведения из надёжного источника. Вам придётся иметь дело только с береговой артиллерией северян и остатками их флота. Больше никакой магии!

– В любом случае, ничто не мешает нам послать эсминец на разведку, – подвёл итог император. – Пусть он своим днищем проверит отсутствие мин на фарватере.

В штаб минной дивизии вызвали командира эсминца.

– Господин Лауде, вам предстоит выполнить важное задание, – перед корветтен-капитаном развернули карту.

От увиденного у капитана глаза полезли на лоб.

– Вы хотите…?

– Мы хотим, чтобы вы заглянули к зверю в пасть, пересчитали зубы и обязательно вернулись. Постарайтесь, чтобы ваш корабль ни на кабельтов не отклонился от обозначенного на карте фарватера. Иначе вся затея теряет смысл.

Эсминец отсутствовал трое суток. На четвёртые его заметили с берегового наблюдательного поста. Весь в ржавых потёках, с помятыми штормом надстройками он устало подгрёб к пирсу передовой базы. Капитана шатало от усталости.

– Мы прошли. Мы видели город – он сиял, как рождественская ёлка. Мы видели трамваи на набережных и зарево над доменными печами. Фарватер свободен.

Капитана заставили повторить доклад перед комиссией из гросс-адмирала, обер-прокурора и императора. Колёса военного механизма завертелись.

Олаф Энгстром поднял глаза от бумаг и увидел призрака. Он был оборванным и страшным.

– Фрей? – генерал даже привстал от удивления.

На протяжении месяца после подрыва тоннеля о команде саботажников не было ни слуха, ни духа. Посланный за ними самолёт вернулся ни с чем, лётчики рассказали, что видели остатки команды в кольце преследователей.

– Здравствуйте, господин генерал, – Фрей содрал прожжённые у костра перчатки и бросил на стол.

Сапёр походил на мертвеца, восставшего из могилы. Его губы растрескались, с обожжённого горным солнцем лица клочьями сходила кожа. На лбу и в уголках глаз залегли острые морщинки.

– Как же вы прошли? – спросил Энгстром.

Фрей выложил на стол пустой автоматный магазин

– Так и прошли. По трупам. Разогнали ландвер автоматными очередями и поднялись на склон Кронберга. Имперцы не рискнули преследовать нас среди ледников.

На столе лежал свежий номер «Рейтара». Статья на первой странице рассказывала о разборе завалов в Лундском тоннеле. Под грудами камней рабочие до сих пор находили закоченевшие трупы.

– Скольких я убил? – спросил Фрей, кивнув на газету.

– Триста. Кроме штатских в поезде ехал штаб имперской дивизии. По обычаям войны это была законная цель.

– Я знаю. Я устал от саботажа. Отправьте меня на фронт.

– Нет. После победы катись куда хочешь. Но пока идёт война, ты будешь взрывать мосты и тоннели.

Фрей несколько секунд смотрел на Энгстрома, потом вытянулся по струнке.

– Есть! Разрешите идти?

– Подожди.

Генерал открыл ящик стола, вынул новенькие капитанские погоны и протянул их поручику. Золотое шитьё погон странно выглядело в обмороженной руке Фрея.

– Надеюсь, мне не придётся срывать их на второй день. Это не всё, – генерал вынул погоны прапорщика. – Для твоего живоглота Берглунда. Ступай.

Фрей вышел в сквер перед зданием штаба и присел на скамейку. Стоял лёгкий морозец, мела позёмка. Сапёр сгрёб ладонью снег, сжал в комок и сунул в рот. От холода чуть полегчало. Мимо Фрея промчался легковой автомобиль с поднятым верхом. Водитель ударил по тормозам, машина скользнула на заблокированных колёсах по снегу и встала у ступеней штаба. Из неё выскочил офицер с голубыми авиационными погонами на кожаной куртке.

– Господин Унрехт! – авиатор узнал Фрея и бросился к нему. – Там ваши люди убивают лётчиков!

Вырвавшиеся из окружения саботажники быстро разузнали, где обитает экипаж бомбардировщика, бросившего команду Фрея на произвол судьбы. И отправились выяснять отношения. Проворные ребята!

– Кого-то уже убили? – уточнил Фрей.

– Нет ещё. Но…

– Когда убьют, тогда и прибегайте. А пока пусть бойцы отведут душу.

Вернувшись в столицу, Фрей первым делом отмылся, сменил прожжённые у костров лохмотья на мундир и вместе с саботажниками отправился в «Обрыв». В жарко натопленном зале сапёр сбросил шинель на услужливые руки гардеробщицы и выложил перед пожилым метрдотелем пачку банкнот.

– Будем кутить, – деловито распорядился принц. – На все.

В первом часу ночи лимузин высадил Фрею у заснеженной веранды «Обрыва». Женщина поднялась по ступеням и осторожно, одним глазком заглянула в заиндевелое окно. В зале Фрей и оборотень, оба в расстёгнутых кителях сидели уткнувшись бритыми лбами друг в друга как бараны и орали во всю глотку:

Счастлив тот, кто в вихре боя

Иль в пирушке громовой

Славной смертью пал героя

Хоть под стол, за край родной!

Войти в зал Фрея не решилась. Она кронпринцесса и великая колдунья, а всё равно… страшно. Мало ли что придёт в голову этим башибузукам! Фрея спустилась с веранды и забравшись в автомобиль, плотнее укуталась в меха. Водитель в овчинном реглане и треухе неподвижной глыбой возвышался на переднем сиденье. За годы службы в дворцовом ведомстве он привык не задавать вопросов. Захочет их светлость ехать – сама скажет, а нет – сидим и помалкиваем. Несмотря на включённую бензиновую печку мороз быстро пробирался в деревянный салон лимузина. От дыхания стёкла покрылись инеем. Фрея пальцами отогрела крохотный глазок на стекле, чтобы не упустить момент, когда её ненаглядный выйдет из «Обрыва».

Дверь распахнулась и на веранду почти выпали Фрей в обнимку с оборотнем, за ним с гоготом повалили остальные саботажники.

Эх-ма! Служба тяжела.

Часом просто не находка!

А была чтоб весела,

Что драгуну нужно? – Водка!

Сапёр узнал машину и полез в салон, целоваться. Фрея захлопнула за ним дверь и раз-два-три! – надавала свежеиспечённому капитану затрещин.

– Ах ты зараза! Я ночи не спала, не знала где он, и что с ним. Он вернулся и – в кабак! А я жду его на морозе, как солдатская жёнка. Ведь мы даже не женаты. Получай!

Закончив избиение, Фрея постучала в перегородку, отделяющую салон от водительской кабины.

– Поехали! – приказала Фрея так спокойно, словно только что завершила светскую беседу. – На Обводной канал.

– О-о-о! – тусклым зимним утром Фрей разлепил глаза и сполз с кушетки в гостиной. Из спальни принцессы его выселили в качестве наказания за пьянку. – А-а-а!

В комнату вошла Фрея, свежая и благоуханная, в халате поверх тончайшего шифонового пеньюара. Только синева под глазами выдавала усталость бессонных ночей.

– Пивка? – коварно предложила принцесса. – Похмелиться?

– Нет! – Фрею казалось, будто он не вынесет даже запах спиртного в ближайшие лет сто. – Воды!

В Понизовье по воскресеньям слуг распускали по домам, и принцесса не собиралась отказываться от этого обычая. Фрей и Фрея были одни в большой квартире, если не считать двух кошек у камина, галок за окном и агентов охранки на лестничной площадке. Чтобы не возиться с дровяной кухонной плитой, принцесса заварила кофе на примусе, и на нём же поджаривала гренки.

– Легче? – спросила Фрея, когда сапёр отставил пустую чашку.

Фрей кивнул. К гренкам он не прикоснулся.

– Ты изменился, – Фрея забралась с ногами на кушетку и обняла колени. – Стал жёстким, нетерпимым.

– Это война, – ответил Фрей. – После войны я стану прежним застенчивым очкариком.

– Очень на это надеюсь. Знаешь, я не должна тебе этого говорить, но… грядёт буря. Империя собирается штурмовать Большой фиорд.

Капитаны торговых судов, вставших под погрузку, стараются разместить самые тяжёлые товары ближе к днищу, дабы не нарушать остойчивость судна. Перед десантной операцией всё было наоборот. Вниз сваливали солдатские одеяла и палатки, консервы и кули с фуражом. Ближе к крышкам люков грузили горные пушки и бомбомёты, снаряды и ящики с патронами – всё, что понадобится десанту первой волны. Десантные плашкоуты лебёдками поднимали на верхнюю палубу и укладывали один на другой. Борт о борт в просторной бухте Дирхагена отстаивались плоские как сковорода мониторы и старые линкоры, разжалованные в броненосцы береговой обороны – им предстояло перепахивать артогнём зону высадки. В загонах по колено в навозе ревела скотина, обречённая кончить свои дни в котлах полевых кухонь. Каждый день поезда вываливали в порту галдящие толпы солдат, которые растекались по военному городку, наскоро сколоченному из фанеры и досок. Продажу водки в окрестностях главной базы имперского флота запретили и тем не менее каждое утро из бараков отправляли на кладбище одного-двух солдат, упившихся до смерти, либо убитых в пьяной драке.

Научить бойца садиться в плашкоут с борта войскового транспорта – задача не для слабонервных. Ползёт такой Ганс, отягощённый винтовкой, ранцем, подсумками и противогазом через планширь, а у самого глаза вытаращены от страха. Речка в родном селе была самым большим водоёмом, который он видел до призыва, а тут – целый Океан. Он дышит, пошевеливает зелёной и прозрачной как бутылочное стекло шкурой. Где-то далеко внизу взмывает на волнах и проваливается в бездну плашкоут, похожий на открытый сверху железный ящик. Оступившись, Ганс срывается со шторм-трапа и попадает аккурат между бортом транспорта и плашкоутом, успевает сделать пару нелепых шлепков по воде, но утонуть ему не суждено. Океан сдвигает две посудины бортами. Хрясь! – и нет больше Ганса, стрелка пятой роты сто восьмого пехотного полка. Лишь тёмное пятно на ржавом боку парохода быстро выцветает под ударами волн.

В за месяц до десанта вице-адмирал Карл Данкль получил от подчинённых новое прозвище: «Пьяный Тигр». Потому что ревел на подчинённых не переставая, и распространял запах бренди, которым успевал подзаправиться с утра. На штабном «Касторе» офицеры прятались от начальника кто куда. Адмирала можно понять. Ещё никогда подготовка к десанту не сопровождалась такой неразберихой. В порт прибыли назначенные в первую волну горные пушки, но снаряды к ним затерялись в бесконечной сети имперских железных дорог. Консервные банки, закатанные кое-как, вздувались от гнилостных газов. Во время учений на десантных плашкоутах глохли ненадёжные моторы-болиндеры, и отжимной ветер уносил железные плоскодонки в океан. Брандвахтенные миноносцы срывались в погоню и спасали плашкоуты вместе с орущими от ужаса пассажирами.

Как-то вечером инквизитор флота Венцель Хацаи залучил бешеного адмирала в свою резиденцию на набережной Дирхагена.

– Не желаете откушать чем бог послал?

Бог любил генерального флотского инквизитора и послал Венцелю консоме тортю в тончайших фарфоровых чашках, тартолеты и крокеты, лосиный филей, и прохладный апельсиновый гранит, своим видом и запахом будящий воспоминания о немыслимо далёком довоенном лете.

– Что вы намерены делать после оккупации Нореи, – инквизитор не допускал мысли о том, что десантная операция может провалиться.

– Это вы мне скажите, что я должен делать, – буркнул адмирал.

– Я вас не понимаю, – удивился чиновник. – Вы командуете эскадрой и вам лучше знать.

Пьяный Тигр ковырялся в тарелке с таким видом, будто инквизитор подсунул ему невыразимую гадость.

– Любезный, я хорошо представляю, как пустить вражескую эскадру ко дну, – сказал наконец Данкль. – Знаю, как провести корабли по минному полю. Я могу выбросить десант на берег и снять обратно с минимальными потерями. Но я не знаю, как заставить подданных Прокажённого полюбить Империю.

Брови инквизитора взлетели вверх:

– О чём это вы адмирал?

– Взгляните, – Данкль вынул из кармана сложенный вчетверо лист сводки и протянул инквизитору. – Наш кавалерийский полк третьи сутки не может очистить вшивый курортный городок на Взморье. Городок, замечу, состоит из десятка каменных зданий и сотни фанерных времянок. Против наших улан пошло в ход всё, вплоть до дробовиков и дамских револьверов. Норландские мегеры поливают солдат кипятком с балконов, а мальчишки добивают раненых камнями. Как вы думаете, за что они сражаются так яростно? Может, за своего гниющего заживо короля?

Прокуратор молчал. Разговор принимал опасный оборот.

– Я вам объясню. Они сражаются за свой образ жизни. За право крестить детей по собственным обычаям, а не по вашему уложению. За право самим выбирать себе начальство и самим его смещать. За право свободно путешествовать по свету или сидеть смирно на клочке своей земли, не опасаясь, что тебя сдёрнут повесткой и отправят за тридевять земель отрабатывать повинности, о которых только сама Империя и ведает. Норландцы бьются за своих домовых, за деревенских колдунов и повитух, которых вы, ваша светлость, изводите с упорством маньяка. За своих сестёр и братьев, способных к колдовству чуть больше, чем допускает инструкция Трибунала. Поверьте, за всё это можно воевать бесконечно. Знаете, я почти мечтаю о том, чтобы Прокажённый в последний момент достал козырь из рукава и разгромил мою эскадру. Да, мы потерпим поражение, это тяжело. Возможно, погибнем. Но наше поражение с большой вероятностью положит конец войне, поскольку оба мы знаем обстановку в столице. И моя страна не угодит в бесконечную мясорубку. Кстати…

Данкль отставил тарелку и наклонился к инквизитору. Хацаи с удивлением обнаружил, что адмирал впервые за много дней абсолютно трезв.

– …можете бросить в камин доносы, которые ваши агенты настрочили на меня и на моих офицеров. Им всё равно не дадут хода. Поскольку, вопреки изречению нашего всенародно любимого императора, незаменимые люди всё-таки есть.