Она спит без сновидений.

Впервые за несколько ночей Умбру не терзают кошмары. Только глубокая чернота, не то исцеляющая, не то наоборот – зовущая на ту сторону…

Сколько часов прошло, она не знает. Встаёт в поту и больше не дрожит. Умывается водой из таза. Затем повторяется вчерашний «ритуал». Доктор выводит её наружу, под пасмурное небо, она отвечает на точные вопросы: силён ли зуд, есть ли головная боль, тошнота, тремор… Последнее слово ему снова приходится объяснять, но Луас не теряет надежды. Снова называет её умной.

Умбра смеётся.

Кажется, по-настоящему. Вслух. Как раньше.

Доктор пугается.

– Простите. – Она сидит у стены заброшенного дома и смотрит на тучи. Отдыхает, прежде чем сделать ещё несколько шагов до кухни и попробовать поесть.

Её короткий смех и впрямь звучал чужеродно, как если бы песню на похоронах затянули не плакальщицы, а балаганные шуты. Но, несмотря на это, ей стало хорошо.

– Ты выглядишь лучше, – отмечает Враг довольно. Делает какие-то пометки на листе бумаги, сложенном на коленях.

Она опускает ресницы, представляя, как по очереди обнимет всех братьев. И напоследок – Ската. Дольше всех, но не так, чтобы Горчак отвесил едкую шутку, а Карп подхватил её и пустил дальше – со всеми цветистыми подробностями, хоть и без зависти. Со светлой горечью.

«Вашу руку, мона».

А ведь как хорошо начинался тот сон!.. Если собраться с силами, она, наверное, и станцевать может, чем точно повергнет Луаса в ужас.

Не стоит рисковать.

Подставляя лицо осеннему ветру, Умбра слушает рассказ о том, как добрый доктор спас умирающую в переулке Хребта. Бедняжка была без сознания и бредила, говоря о каких-то башмачках. Очевидно, заражённая.

– Почему вы не прошли мимо?

– Я давал клятву.

– Врачебную? А как же тысячи тех, кто умирает в изоляторе?

– Зачем эта провокация, Умбра? Ты ведь понимаешь всё сама.

Он снова сидит на противоположном конце лавки. Линзы очков сверкают бликами. Почти как у Сома. Умбра ловит себя на мысли, что уже сроднилась с маской. Ей неинтересно, какое у доктора лицо. Будто его и нет вовсе. Как говорит Карп, «таким из мамки вышел».

– Мне хочется понять. У нас с вами разные ответы. И причины помогать. Я могу верить в судьбу, а вы… человек науки, сами говорили. То, что вы взяли и принесли меня сюда, это поступок…

– Иррациональный?

Она хмурится.

– Я бы сказала по-другому.

– Пожалуй, так и есть… Но представь монету на дороге.

– Ничью?

– Именно. Ты поднимаешь её. Каковы твои мысли?

– Что кто-то обронил.

– Допустим. Идёшь дальше и видишь ещё одну монету. Старинную, золотую.

– Это какая-то игра?

– Если хочешь, – отзывается Луас. – Если тебе так больше нравится. Я не всегда бываю занудным.

– Ну хорошо. Я подумаю, что меня водят за нос.

– Но тебе станет интересно, откуда они взялись? Вдруг рядом находится клад.

– Или банда нутряков.

– Ищешь подвох, это хорошо. Но нет, никто не скрывается поблизости.

– Тогда пойду по дороге дальше – вдруг увижу третью.

Луас довольно покачивает головой.

– И россыпь монет приведёт тебя к ларцу с сокровищами.

– Настоящими?!

– Более чем. Жемчуг, алмазы – всё, что захочешь и сможешь представить. Тебе станет интересно, кто владел ими раньше и почему бросил клад?

– Конечно, станет, ведь…

– Никто в здравом уме расстанется с ним, верно? – Маска доктора сползает с носа, и он поправляет её быстрым жестом. – Мотивы людей нам часто неясны. Они идут вразрез с нашими представлениями. Чужая душа – чужой мир. Так всегда было. И будет.

– Вы просто не хотите отвечать.

– Чтобы ты поняла, почему, – он делает ударение на последнем слове, – мне придётся пересказать всю свою жизнь. Или, по меньшей мере, несколько лет – до этого момента.

Умбра ковыряет ногтем край бинта: пожелтевший узелок ослаб и выпустил нити. Пока она спала, Луас мазал ступни и ладони какой-то пахучей мазью. Она застывала на коже коркой. Или то лопались мелкие волдыри и вытекала сукровица вперемешку с гноем. Умбра не знает. У неё теперь странные отношения с телом. Она будто смотрит на него со стороны – как на чужое. Близко нельзя. Слишком больно. Жалко станет до слёз. А слезами, как известно, горю не поможешь.

– Вы и так для меня загадка, доктор. Даже в двух словах не расскажете. Только говорите о доверии…

– Спрашивай.

Вот так просто.

Так молниеносно, что Умбра теряется.

О чём попробовать узнать? О смерти судьи Гэлина? О том, как доктор оказался в Клифе и, главное, зачем? Или…

– Что вы делали в том переулке? В Хребте.

– Скрывался. Бежал от жандармов, если хочешь знать. Нежелание гнить в госпитале – лишь одна из причин. Мне были поставлены условия, которые я не мог принять.

– Какие? И кем?

– Городским Советом. – Судя по всему, Луас морщится. – Это политические дрязги, Умбра. Они всегда грязны и аморальны. И не имеют ничего общего с медициной или спасением жизней.

Она задумывается, стоит ли говорить о своей догадке. О том, что все нити сошлись в одну: от рассказа Эулы в день Жнивья и до этого дня. Кем он был, этот приезжий чужак? Действительно ли знатным человеком из Виретты?

По сути, она ничем не рисковала: Умбра нужна ему. Даже если в роли подопытной крысы. Он не станет причинять ей боль. Странно, что эта мысль вообще возникает в голове. Отголосок прежней Невены, выросшей с дядькой. В то время она знала, что некоторые вопросы стоят слишком дорого, и потому держала их при себе.

– Пойдём внутрь, – он первым нарушает молчание. – Скоро будет дождь.

– Я хочу остаться, – говорит она тихо. – Хочу дождь.

Дождь питает землю. Он пахнет свежестью. И жизнью. Чистотой.

– Опасно. Холодает. Твой иммунитет на нуле, Умбра, я не хочу рисковать. То, что тебе легче сегодня, – большой шаг вперёд. Давай не будем отступать.

Она слушается и уходит на кухню. Вместо сока сегодня молоко. Свежее, с пенкой. Умбра обнимает пальцами стакан, прежде чем сделать глоток. Кажется, вот-вот заплачет.

– Пей.

И она пьёт, постукивая зубами о стеклянный край. К вечеру её снова начинает морозить.

Пока они сидят за столом, Луас рассказывает о доме, отвечая на те вопросы Умбры, которые не касаются напрямую его прошлого. Оказывается, в брошенном жилище не две комнаты, как она решила вначале, а три, не считая её подвальной обители.

Здесь жила не бедная семья, но, скорее всего, пожилая. В доме не ощущается присутствия детей. Напротив, пахнет ветхостью и стариной. Парадный выход, который для Умбры остаётся запертым, ведёт к Сапожной улице – между вторым и третьим мостом. Квартал – один из самых старых в Клифе, тесный, оттого и дворик такой крохотный, зажатый в клетке стен.

– Он глухой, – заявляет Умбра.

– Кто?

– Ну, дом, – она отвечает как-то по-ёршиковски, с его извечным «ну».

– Не отзывается. Совсем.

Даже по ночам, когда Умбре плохо, трещины скалятся молча и безучастно. Пустой дом. Без души. После Крепости ей тут страшно. Всё равно что бессловесному в глаза заглядывать.

Крепость другая. Она всегда дышала, встречала её мягким скрипом, вела вдоль коридоров – не наобум, а именно туда, куда нужно, даже если она не знала, в чём именно нуждается. Не давала заблудиться, но могла развлечься – поиграть, подстраиваясь под юных жильцов и их забавы. Подпевала сквозняками Карпу. Выплёвывала камешки для Ёршика. Отдавала Умбре якоря, которые они собирали вместе с Сомом.

Дарила пристанище скованным.

Они тоже были частью её сути. Соня приходил по ночам к Ёршику, Плеснявка буянила в колодце, Улыбака отражался в стеклянных дверцах и зеркалах, а зловещий Офицер не давал им сунуться в западное крыло – самый жуткий из всех обитателей Крепости.

Мёртвых и живых в ней поровну. А когда-то было больше: сотни историй, ранений, боли, потерь… Наверное, оттого в бывшем госпитале так гулко и живо.

А здесь – пусто.

Дом будто окаменел. Не возражает против незваных гостей, но и не радуется. Дерево и камень – ни намёка на чувство.

– У вас есть семья? – спрашивает она вдруг, глядя в круглые линзы.

– Как и у всех. Отец, старшие братья в Виретте. Они… как бы помягче выразиться, не разделяют моё увлечение естественными науками.

– А жена, дети?

Луас качает головой:

– Нет, и это к лучшему.

– Почему?

– Как ты думаешь?

– Вот опять! Опять вы так делаете, – она говорит с укором, – хотите, чтобы я отвечала за вас. А я вас совсем не знаю. Если скучно со мной – не сидите рядом, идите делом займитесь. А меня в подвале заприте. Или не запирайте – всё равно не выйду.

Умбра чувствует: внутри будто заслонку сняли, и слова льются, льются… Крошево в горле царапучее, с каждым словом больнее. Замолкает наконец и кашляет – сухо, надрывно, сгибаясь пополам. Потом вытирает губы. Смотрит на доктора, который сидит не шевелясь. Не уходит.

– Мне жаль, Умбра.

Ровно и спокойно. Может, правду говорит, ведь мог не заботиться о ней, бросить там, в Хребте, и никто бы не узнал… Мог бы искать не лекарство, а пути побега, чтобы выбраться с острова и выжить самому. А может, и просто слова. Как «здравствуйте» и «до свидания», которые принято говорить из вежливости. Всего лишь норма этикета.

– Мне жаль, – продолжает он своим глубоким, приятным, если вслушиваться в тембр, голосом, – что ты застряла здесь, со мной. И я совру, если скажу, что понимаю твои чувства. К счастью для нас обоих, я не семнадцатилетняя девушка, потерявшая друзей и заражённая смертельной болезнью. Мы не лучшая компания – я и ты, здесь, под крышей чужого дома, – но мы нужны друг другу.

– Да, я помню. Доверие.

– Именно так.

– Мне сложно вам доверять, доктор. Зачем вы убили судью? – Пустой стакан из-под молока кружится на столе, задетый перебинтованными пальцами. – Вас ведь из-за этого искали жандармы? Поэтому вы здесь, а не в Золотом квартале?

Она бьёт метко в цель. Без промаха.

Ей нужно знать. Прямо сейчас.

– Зачем вам сердце?

В кухне гаснет лампа.

Умирает свет.

☽ ⚓ ☾

– Убери свечу, – Ёршик отмахнулся, когда она заглянула к нему в комнату. Он сидел на краю кровати, босой, лицом к окну. Одеяло пенилось волной, скомканное в изголовье.

– Ты чего? Увидел что-то?

– Пока нет, – ответил серьёзно. Он только что переехал в новую комнату: они с братьями полдня расчищали её в восемь рук. Получилось хорошо: просторно, чисто. Немного пусто, но, зная, Ёршика, Умбра не беспокоилась. Натащит разного добра – не успеют и глазом моргнуть.

Сначала Малой спал в большой двухместной палате, рядом с Карпом, а потом заявил, что тот постоянно ворочается во сне и свистит через левую ноздрю.

«Ложь и клевета! – не остался в долгу обвиняемый. – Из нас двоих не я жру горох и отравляю воздух по ночам».

Так и разошлись полюбовно. Ёршик решил, что пора ему становиться взрослым. Самостоятельным и ответственным человеком. Но Умбра всё равно решила заглянуть – проверить, не одиноко ли ему. Пожелать спокойной ночи. Вдруг попросит рассказать продолжение сказки. Но вместо этого…

– Погаси. В эту игру нужно играть в темноте.

– А мы играем?

– Ну да. Садись рядом, если хочешь.

Умбра задула огонёк и замерла напротив окна. Весенняя ночь была светлой, и силуэты голых яблонь танцевали на фоне неба.

– А как играть? – шёпотом спросила она, словно боялась спугнуть, нарушить хрупкое доверие.

– Закрой глаза. Потом представь за окном новые вещи. Или людей. Кого захочешь. И мысленно скажи три раза: «Они там». Когда почувствуешь, что пора, можно встать и выйти из комнаты.

Умбра через силу улыбнулась. В Ёршиковом возрасте у всех страшилки на уме. Нужно отговорить его осторожно.

– А как понять, что пора?

– Ну, они посмотрят в ответ… Наверное.

– Но у тебя же закрыты глаза, – она взъерошила русые вихры на его затылке. – К тому же, посуди сам: я-то уйду, а тебе здесь оставаться. Вдруг мои «гости» решат к тебе прийти.

– Они приходят. – Он сбросил её руку, насупленный и неприступный. – Вы просто не видите.

Умбра вздохнула.

– Ты про Соню?

– Угу.

– Ну и зачем ещё больше гостей? Чужих этих, из-за окна?.. – Она взмахнула рукой и чудом не уронила огарок. – Давай-ка ты их ко мне отправляй, если придут, ладно? Договорились?

Он помотал головой.

– Только не к тебе. Страшно.

– Тогда к Карпу! Будем считать, что заслужил своим коварным свистом.

– Ты не понимаешь. Шутишь… Это не смешно.

– Прости. Ну, хочешь, останусь?

Снова безмолвное «нет». Боднул головой её плечо, прежде чем забраться под одеяло и, повозившись, повернулся носом к стене.

– Вот и правильно, – сказала она, – играть лучше днём. И во что-то хорошее.

– Она подсказывает.

– Кто?

– Крепость, – пробормотал Ёршик. – Ну, о том, как играть. Вроде правил. Только я не пойму до конца.

Умбра ощутила холодок между лопаток. Прошло всего несколько недель, как Братство обжилось в бывшем госпитале, но это место не переставало удивлять.

– Утро вечера мудренее. Разберёмся.

– Обещаешь?

– Угу, – эхом откликнулась она, прежде чем затворить за собой дверь. – Спокойной ночи.

– И тебе.

Вернувшись в свою спальню, она вздрогнула от шороха. Сердце ёкнуло, когда в стеклянной перегородке двери Умбра поймала своё отражение. Показалось. Бывает же.

В ту ночь они впервые встретили Офицера. Мертвенно бледного, с резким лицом, тёмными провалами глаз и дырой в груди – вместо сердца.

«Он там». Они все – там.

И даже если закрыть глаза – не исчезнут.

☽ ⚓ ☾

Оказывается, на остров Ржавых Цепей мон Луас прибыл не по своей воле. По завершении интернатуры в столичном госпитале, после сдачи экзаменов и бумаг выпускники проходили через так называемое распределение. «Сообразно нормам и предписаниям Академии, а также запросам местных властей».

На этих словах, процитированных наизусть, из-под маски раздаётся смешок. Резкий, недобрый. Умбра молчит и слушает. Решает не перебивать и оставить вопросы на потом.

«Местные власти» означало удалённые уголки провинций: острова, бывшие колонии, якобы независимые теперь, часть Силт-Айлского доминиона, но по правде говоря – по-прежнему висящие на шее императора. Если не задушат, то оставят синяки.

То, с каким презрением и даже ненавистью доктор говорит о правящей семье, даёт понять: перед ней явный противник короны. Самой идеи «монархического режима». Он продолжает сыпать сложными словами, даже не замечая их, а Умбра отчаянно пытается понять. Не потерять ниточку рассказа, которая стежок за стежком подбирается к Клифу, связывая обрывки полотна воедино.

– Судья Гэлин был первым, с кем я вступил в переписку. Он был единственным членом Совета, искренне заинтересованным в моих взглядах… и научных изысканиях. Когда я прибыл на остров, он предоставил мне дом в Лазурном квартале. Удобный, просторный – жаловаться не на что. Лабораторию обустраивал я сам. Из подручных средств. Если бы я знал тогда… Ведь корень эпидемии уже давал ростки.

– По вашему совету закрыли Латунку, – не спрашивает, а утверждает она.

– Да, видимая вспышка случилась в Латунном квартале. Двадцать шесть заболевших. Но в этих условиях невозможно отследить нулевого пациента.

– Нулевого?

– Так говорят. Хотя, по сути, он первый. Может быть источником хвори, завезённой на остров или… открытой другим путём.

– Через могильник? – вспоминает она один из прошлых разговоров.

– Это лишь предположение. Один из множества вариантов. Проводить расследование стало некогда. Мы приняли решение изолировать квартал.

– Вы знаете, что там было? – Умбра сглатывает вязкую слюну, вспоминая чёрный дым над крышами и приглушённые расстоянием вопли за воротами.

– Да. Это неизбежно.

– Знаете, как вас прозвали внешники?

Он усмехается.

– Вряд ли ты меня удивишь. Ещё в столице пришлось побывать и Узником, и Палачом. Люди горазды клеймить других. За дело и без.

– Вы там Враг. Для всех.

Она впервые слышит, как Луас смеётся в голос. Подрагивают стаканы, волна звука расходится от его локтей, лежащих на столе.

– А для тебя?

– Зачем этот вопрос, доктор? Вы ведь понимаете сами, – она звучит эхом его слов.

Как можно ненавидеть человека, который дал ей смесь из порошков и поит молоком, раздобытым где-то и как-то? Бинтует руки, пока она спит, чтобы не срывала волдыри до крови. Выводит наружу, даря ей небо, лавку, воздух – много ли надо?..

И в то же время – любить его не за что.

Да, люди в Латунке всё равно бы умерли. Возможно, без карантина погибло бы гораздо больше. Поздно гадать. Счёт заболевшим уже не ведётся, весь город утонул в огне и панике. Грань между Спасителем и Врагом тонка, как волос. Как острие иглы. Всё превращается в хаос, и неважно, какие у тебя намерения.

Хаос – интересное слово. Что-то из ничего. Возможность выбирать, и этот выбор подчас приводит к странным, пугающим или радостным событиям. Никогда не угадаешь. И если карта пророчит судьбу – даже бинты предсказывает, что забавно, – с ней можно отважиться поспорить. Понадеяться на крохотный шанс, который тебе обещают.

Умбра не любит доктора по иной причине. Сложно проникнуться симпатией к человеку без лица. Из-за этой маски кухонные разговоры напоминают камерную пьесу – постановку в одном из бродячих театров, которые Ёршик и Карп так любят. Остальные терпят и поддерживают идею просто так, а эти двое – знатоки. Малой в силу возраста клюёт на всё новое, но так же быстро начинает скучать, если актёры не вытягивают образ, а Карп – из тех, кто может подхватить монолог на середине и перетянуть внимание зрителей на себя. Он сыплет строчками из таких спектаклей ещё долго – и очень метко. Умбра так не умеет. Она ухватывает общую идею – ценность, чувство, которое носит с собой ещё несколько дней. Размышляет. Думает, как поступила бы на месте героев, окажись в незавидной ситуации. Но реплики забывает напрочь.

Неудивительно, что Луас напоминает ей актёра. Чумного доктора из «Рябиновой ночи» или гиганта по имени Азим из «Руки истины», который прятал под маской уродство, пытаясь завоевать сердце возлюбленной стихами и добрыми поступками.

Умбра склоняет голову.

Нет, не Азим, это точно. Великан, несмотря на ужасную внешность, был мягок и чистосердечен. Кор-саат.

Доктор Луас – если это его настоящее имя – не такой.

Царапает в нём что-то. Не даёт доверять безраздельно. Он как луковица в своих одёжках. Только душевных. Если снять верхний слой, под ним наверняка обнаружится следующий, и дальше, и дальше… Больше всего Умбра страшится увидеть гниль внутри.

– И что было потом? После приказа о Латунке?

– Судья известил меня о своём заражении. Видишь ли… На твоём месте должен быть он. Только не здесь, а в моём доме. Там, наверху, – он дёргает подбородком, – где остались все записи, всё оборудование – те крупицы, на которые мне дали разрешение. Всё, что я привёз с собой.

– В смысле…

– Он просил об экспериментальных методах лечения. Понимал, что вместе мы можем совершить прорыв. Не терял ясности мысли даже после дурного известия… Судья был достойным человеком.

– Его нашли в собственном кабинете, – Умбра пытается вспомнить все детали из рассказа Эулы, – без сердца.

– Да, – долгий выдох под маской. – Заражённый орган действительно взял я. Не пугайся, я не убийца-потрошитель. Он уже был мёртв к тому моменту, когда я прибыл с первой порцией лекарства. Кто-то меня опередил.

– Но зачем?! Кому понадобилось?..

– Не знаю, Умбра. Я не уверен. Слишком плохо знаю членов Совета, чтобы утверждать. Не все были довольны моим приездом в Клиф. Не все поддерживали судью в его решениях. Полковник Ротте до последнего не соглашался с тем фактом, что мы столкнулись с эпидемией… И вот к чему это привело.

Луас поднимается со стула, меряет шагами тесную кухню, разминая плечо, пока Умбра, ошарашенная, смотрит в одну точку на стене. Маленькое пятнышко – чёрный ожог на деревянной коже дома.

– Откуда, кстати, подробности? Сомневаюсь, что об этом успели напечатать в газетах. Да и не стали бы.

– Подруга передала, – отвечает честно. К чему скрывать? – Слухи по Клифу расползаются быстро. Знаете про Удильщиков?

– Знаю. Немногое.

– И я немногое. Но Змеевы сыны повсюду, руки у них длинные и уши большие.

Луас кивает.

– Иногда это на руку.

– Что вы сделали с сердцем? И… почему?

Она спрашивает спокойно, будто воображение не рисует доктора с окровавленным скальпелем в руке. Нужна большая сила, чтобы вскрыть человека. И ум, который позволит так распорядиться телом покойного.

– Мне нужна была кровь, – он отвечает медленно, подбирая слова. – Детлар был мёртв не более десяти минут к моему приходу. Но смерть наступила за секунды.

– Горло?

– Да. Сонная артерия. Видишь ли, болезнь затрагивает все органы, так или иначе. Поражает мозг, но его исследование невозможно. Если пациент доживает до четвёртой стадии, у него отказывает сердце. Если я смогу продлить срок… и очистить кровь…

– Значит, вы не смогли?

– Конечно, нет! – жёстко бросает он. – Они пришли в мой дом. Перевернули всё вверх дном, включая записи и оборудование. Взяли под стражу моего ассистента. Я не могу вернуться, потому что днём и ночью у особняка дежурят жандармы.

– Вас казнят?

Он усмехается.

– Сначала вернут в столицу. Там, очевидно, казнят.

– Вы солгали, да?

– О чём ты?

Луас ощутимо нервничает. Словно под твёрдым панцирем она отыскала болевую точку и надавила – пока не сильно, только из желания проверить.

– О медицинской академии, распределении…

– Нет, Умбра. Я дипломированный врач. Бакалавр медицинских наук.

– Значит, должно быть что-то ещё.

– Например?

Они играют в странную словесную игру, двигаясь по кругу. Хотя нет. Скорее, по спирали. Каждый раз заходя чуть дальше, чем в предыдущий.

– Вы сами сказали: Совет был не рад вашему прибытию в Клиф. Почему?

Его плечи расслабляются.

– Из-за моих политических взглядов.

– Вас отослали?

– Да. – Он потирает переносицу под маской. Должно быть, плотно прилегающие очки оставляют на коже глубокий след. – Видишь ли, не всем по нраву прогрессивные идеи. Но семена уже брошены.

– Что это значит?

– Ростки революции пошатнут монархию. Не знаю, увижу ли я их своими глазами, но я не одинок в своём желании.

– Люди погибнут, – едва слышно говорит Умбра. Как в Латунке. Может, в намерениях Луаса и есть справедливость, но люди всё равно будут гибнуть – за империю или против.

– Это естественный процесс. Конец неизбежен, но каждый сам выбирает путь… Разве ты не хотела бы единства? Равенства. – Он поводит рукой, словно рисуя в воздухе круги. – Чтобы Клиф не был разделён. Одним достаётся золото и лазурь, другим – пыль и свинец. Разве это правильно?

Она пожимает плечами.

– У нас все равны. Если что-то решаем, каждый может высказаться, и его голос будет засчитан.

– У вас… – повторяет доктор, склоняя голову. – Всё время спрашиваешь меня, а сама хранишь секреты. Мне было бы любопытно узнать про вашу… семью?

– Братство.

– Вот как? Я думал, это слово применимо лишь к монахам. Ты ведь…

– Да, – соглашается Умбра, – сестра. Но разницы нет. Я…

Она поднимается из-за стола. Руки дрожат. Во рту сухо.

– Я прилягу, – заканчивает она. – Голова кружится.

Умбра просто знает: если начнёт рассказывать – рассыплется.

Не выдержит.

☽ ⚓ ☾

Тридцатый день Заката.

Утро. Вечер. Снова ночь.

Прошло уже больше недели. Часы слипаются, как комочки пены в молочной каше, которой Луас пытается её накормить. Но Умбру снова тошнит.

Она не сидит больше у стены, снаружи. Выходит во двор только по нужде. Там ветер холодный и тучи рыщут низко, задевая брюхом за шпиль Рассветной башни.

Гудит колокол. Снова, и снова…

Луас говорит, верующие сходятся к собору – несут свою боль как подношение. В Уделе яблоку негде упасть. И все заражены.

Фанатики принимают хворь как благо – как испытание на пути к спасению и очищению души. Луас не стесняется в выражениях, говоря о сектах, которые множатся на улицах Клифа. Страх и отчаяние искажают веру. Гораздо проще в экстатическом припадке верить в то, что всё не зря и за агонией грядёт вечная жизнь… Но никто не даёт им право распоряжаться чужими жизнями и намеренно разносить заразу, «обращая» близких: родных, детей, стариков – в надежде, что за земные страдания Истинные примут их души в Обители.

Умбра молча слушает.

Пальцы лежащих на коленях рук подрагивают.

Верхнюю губу стягивает корка от лопнувшего волдыря.

В животе урчит. На языке горько.

Она бы не отказалась попасть в Обитель, как и те бедняги, потерявшие здравый ум задолго до того, как хворь его отнимет.

«На светлых берегах, в рассвета дымки золотой…» – Ёршик иногда цитировал Увраж, если она просила. Не всё, только интересные и добрые отрывки, не касавшиеся грехов и аскезы. В священной книге – как и в сказках, одинаково ими любимых – были строки, от которых глаза становились мокрыми, а душе хотелось петь – взмахнуть белыми крыльями и оторваться от земли…

Для Умбры вера – вот такая. Не про боль она – про крылья.

А награду за страдания ждать ни к чему. Это не заслуга. Вернее… Она не знает, как можно выразить лучше. Мысли путаются.

Болезнь показывает нутро.

Вскрывает без скальпеля и бросает на обозрение – вот ты какой.

И сразу всё наружу всплывает: и доброе, и злое. И гнев невысказанный, и слёзы невыплаканные, и любовь нерастраченная, и надежда… У кого что, и у всякого – своё.

Кто про совесть, кто про нож в спину. Одни смотрят в мир, другие – в себя. Кто-то наглядеться не может, а другой отворачивается и глаза жмурит. Сколько людей, столько истин, а какая истинней – поди разбери.

Умбра знает только, что хочет увидеть первый снег.

Пусть утренний лёд хрустнет под башмаком, скрипнет, распадётся на осколки. Пусть воздух до костей продерёт – она всё стерпит. Главное – дождаться. Это будет означать, что она победила.

Дошла.

В этом есть что-то сродни призванию. Кто-то ловит рыбу, кто-то хранит порядок, а она – любит жизнь. Изо всех сил.

В Братстве не было тех, кого судьба поцеловала в темечко. Иногда Умбра думала, что все они связаны не только браслетами из грубой бечевы, но и страхом, унижением, борьбой за все хорошее, что могло бы быть.

Ещё будет. Однажды.

Они заслужили.

«Это приключение, – напоминает она себе первым делом, когда просыпается, – это всё игра, постановка, спектакль. Играй свою роль так хорошо, как только можешь. Без зрителей, без музыки, без аплодисментов. Играй так, чтобы верить себе. Тебе не всё равно. Это – лучшая роль».

Умбра знает: равнодушие – первый шаг за порог. Стоит сказать «мне всё равно», как смерть в белой маске трагика уже поджидает за дверью.

Нет, она воображает себя кем угодно – канатной плясуньей, когда поднимается вверх по лестнице, глотательницей огня, когда наступает пора пить лечебные порошки, или красавицей Эсме, любви которой добивался великан Азим, – за час до того, как бедняжка взошла на эшафот… Неважно, кто она в своих фантазиях. Важно, что Умбра жива.

Хотя бывают и плохие моменты.

Расчёсываясь утром, она не просто роняет волосы с деревянного гребня, но остаётся с прядью, повисшей на зубцах. Тусклой, неживой. Из медно-рыжей косы ушёл весь блеск. Угас, закончился. Потух.

Несколько минут Умбра смотрит на ставшие ничьими волосы. Хочется то ли прижать и к груди и расплакаться, то ли отшвырнуть прочь, как гадкое насекомое, настолько ей становится муторно. В итоге гладит, как мёртвую мышь и, перевязывая ниткой, кладёт под матрас. Вскоре к первому пучку добавляются второй и третий.

Оставшись в кухне одна, Умбра находит в ящике буфета старые портновские ножницы. Тронутые ржавчиной на кольцах, но с острыми лезвиями.

– Ты что делаешь?!

Голос Луаса срывается, когда тот выходит из спальни, неся в руках очередные склянки. Кажется, пугается в первый миг – как бы не навредила себе, не свела счёты с жизнью, – но, поняв всё, переводит дыхание.

– Да вот… – пожимает плечом.

Что она ещё может сказать?

Рыжие пряди вьются червяками на полу. Они сами по себе красноречивы.

Умбра проводит ладонью по тому, что осталось. Короткий пушок на затылке. Неровные концы. Ей вдруг становится смешно. Видели бы ребята!..

Ребята.

Слово, в котором прячется весь мир. Пусть увидят! Пусть смеются, обнимают, гладят по лысой голове, но только после первого снега.

Немного осталось.

☽ ⚓ ☾

Падают снежинки, остаются каплями на губах – почему-то солёными, – и Умбра смахивает их тыльной стороной ладони.

Двор крепости покрыт созвездиями инея: на жухлой траве – мерцание далёких миров.

Она ступает по ледку, трескучему и тонкому. Дует на замерзшие пальцы, покрасневшие, хрупкие, как птичьи косточки.

– Слышишь?

На пороге стоит Ёршик. Держит в руке лопату.

– Что?

– Ласточки поют.

Умбра качает головой.

– Но ведь осень… Почти зима. Откуда им взяться?

– Слушай, – говорит он упрямо. Шагает к Заплатке, но не доходит до колодца: начинает копать у ограды. Комья мёрзлой земли летят неохотно. Умбра молча наблюдает, обхватив себя руками за плечи.

Снежинки падают.

– Ты чего грустная, мона? Али помер кто?

Следующим в дверном проёме появляется Карп. Руки в карманах; во рту – соломинка, зажатая между зубов. Светлые кудри падают на лоб, непривычно бледный.

– Не знаю, – она пожимает плечами, – Ёршик вон копает. Кому?..

– А, это он впрок.

– Впрок?!

– Зима будет долгой. Готовимся.

Она делает шаг навстречу, и в лице Карпа что-то меняется. Смотрит на неё по-другому, не так, как раньше.

– Зря ты… волосы-то.

– Пришлось.

– Жалко. Такие красивые были…

– Отрастут.

– …и ты красивая.

Она обнимает его порывисто. Крепко-крепко. В благодарность. Чтобы знать, что он настоящий. Не исчезнет.

– Ты только не замерзай, рыбка. – Он коротко целует её в макушку. – Не потухай, ладно?

– Карп?..

– М?

– Ты слышишь ласточек?

– Уже нет. Но пели до последнего… Светлые птахи. Говорят, смерть нужно уметь встречать. Так, чтобы правильно. Как нужно.

Она отшатывается.

– Ты зачем это?..

– В глаза посмотри, не отвернись, когда придёт.

Мягкий голос Карпа становится чужим. Из него уходят тепло и жизнь – неунывающие нотки сменяются безликим речитативом. Как текст, отрепетированный заранее, – льётся и льётся сам по себе.

– И не жмурься, не закрывай глаза. Это не по правилам. Всё равно не спрячешься.

Снежинки падают на щёки Карпа и не тают.

– …а бежать тебе некуда. Кого хворь пощадит, а кого заберёт – ищи ответы в себе. Вот тут.

Он протягивает руку. Умбра вскрикивает, зажимая дыру в груди. На ладони Карпа бьётся сердце. Большое, алое. Её.

Тук. Тук. Тук.

Замирает.

Время останавливается в мутной пелене; Крепость теряется в тумане. Следом исчезают силуэты Ёршика и Карпа. Падает снег.

Она остаётся одна.

Без сердца.

Жмурится.

☽ ⚓ ☾

…и распахивает глаза.

Качается потолок. Стены сдвигаются, и трещины не просто скалятся – разевают рты, чтобы проглотить её, сожрать, перемолов бетонными зубами и выплюнув кости.

Она помнит сны, но забывает реальность. Отталкивает руку, подносящую стакан воды – мутно-белой от растворённого порошка. Она слабо протестует и вырывается, когда её поят силой. Захлёбывается и надрывно кашляет, долго, до рвотных позывов. Дышит носом. Затихает.

Ей что-то говорят.

Потом снова.

И ещё.

Зубы стучат о стеклянный край стакана. Каждый глоток даётся ей с борьбой.

Она спрашивает, который день.

И забывает.

Зачем ей день?

Она долго вспоминает, как её зовут.

Рыбка?

Мона?

Невена.

Умбра. Да.

А страшный человек в маске – доктор Луас. Обманщик. Враг. Беглец. Спаситель.

– Бездна, доктор, – говорит она одними губами. – Бездна-без-дна. Дно одно. Дон-дон-дон.

Голос хриплый и глухой.

– Ты бредишь.

На лоб опускается что-то холодное и мокрое. Гадко. Она стягивает тряпку, но доктор возвращает её обратно.

– Потерпи. Мы с тобой ещё поборемся.

– Мы с вами на дне – одни. Много дней. Сколько?.. День-динь-динь.

В памяти вдруг всплывают глупые стишки: детские считалочки и рифмованные пугалки, которыми делился Ёршик. Некоторые сочинял сам: пытался прогнать Соню, сидящего в углу кровати.

– Даром дам, – твердит она сбивчиво, – но не вам. Вам не дам мой дар.

– Я ничего не прошу у тебя, Умбра. Постарайся успокоиться.

Он сжимает её запястье. Слои перчаток и бинтов. Кожа под ними горит. Умбра мечется по кровати, оставляя на подушке выпавшие волосы.

– Не заслужили. Жили-были, рвали жилы. Ели, пили, крали, врали. Или не были?.. Едва ли.

– Умбра… Посмотри на меня.

Она зажмуривается. Потолок перестаёт качаться.

Губы шевелятся:

– Соль просыпали, ругали. Спали, ели, снова пили. Врать и красть уже не смели. Как проснулись – осмелели. А что дальше?.. Ох, беда ли.

Она чувствует укол. На сгибе локтя становится щекотно. Пляшет огонёк масляной лампы. Тени срываются в безумную пляску.

– Доктор?..

– Я здесь.

– Вы не… – она сглатывает, чувствуя на языке солёные снежинки, – не потухайте, ладно?

Ответ она не слышит: Умбру забирает тьма. Баюкает, как маленькую, гладит по голове. Кажется, поёт колыбельную.

Она держит глаза открытыми, но ничего больше не видит.

В груди – там, где положено быть сердцу, – разлилась чернота.

Бездна без дна.

☽ ⚓ ☾

Дно качается под ногами, как палуба корабля. Свет режет глаза. Жажда. Горячо. Она обжигается и отдёргивает руку.

Звяк. Что-то падает.

Сначала темно, потом ярко.

Алое зарево. Будто солнце восходит в каменном мешке подвала.

Холодно, а затем горячо.

Умбра кашляет. Давится воздухом, что вместе с болью и дымом проникает в лёгкие.

Хочет закричать, позвать доктора, но слова заперты в горле. Ничего, кроме хрипов не выходит.

Она падает. Перила высоко, не уцепиться. Проклятые бинты.

Что-то щёлкает, потрескивает. Душно. Веки слипаются.

Собирая остатки воли, она ударяет по нижней ступеньке: доскам хоть бы хны. Ещё. Ещё! Умбре кажется, что скорее рука превратится в щепки, чем подножка лестницы.

Ногой она задевает стул, и тот с грохотом падает.

И тут же занимается огнём.

Горит постель. Пучки волос, пропитанное потом одеяло, все её цветные сны – хорошие и страшные – становятся дымом.

Пусть.

Она лежит на полу, неловко съёжившись, повернув голову к люку.

«Не жмурься и не закрывай глаза».

Слёзы текут из уголка глаз и ползут прямо в ухо.

«Не замерзай, рыбка».

Лица появляются одно за другим: Карп улыбается грустно, Сом хмурит брови, Ёршик округляет глаза, не веря, что видит её в последний раз, Горчак кривит рот, качая головой, и только Скат… просто Скат. Невозмутимо смотрит, будто знает гораздо больше неё.

«Пора?..» – она обращается к нему без слов, и неведомый поток силы подхватывает Умбру, унося наверх.

Туда, где свет.

Сначала горячо, а потом холодно. То ли снег, то ли пепел и… небо? Такое высокое, что можно утонуть и захлебнуться. Она скучала.

Умбра снова заходится кашлем и обмякает на руках у Луаса.

«Доктор? – она беззвучно открывает рот. – Там… пожар».

– Знаю, Умбра. Ты… не подумай, что это всё, – его губы шевелятся, – пока нет.

Она впервые видит его лицо. Без маски. Совсем человеческое, с резкими крупными чертами, прямым носом и тяжёлой челюстью. На скулах подрагивают тени. Под глазами – синюшные круги. В волосах, давно не стриженных и примятых со сна, пляшут отблески пламени.

Ничейный дом горит. По-прежнему молча и безразлично.

Они сидят, привалившись спинами к стене амбара – кажется, прямо на голой земле, – не в силах пошевелиться. Живые. Глотают на двоих один воздух.

Час перед рассветом дышит осенью. «Зима скоро». Но пока – нет.

Ещё не время для первого снега. Не пора.

Можно закрыть глаза.

Всего на минуту.