Скат плохо знает Внутренний круг: он ориентируется по наитию, каким-то животным чутьём выбирая проулки и сокращая расстояние от храма до площади Висельников. Нутряки звали её «ярмарочной», но раньше там проводились казни на потеху толпе. Верёвочная петля, изображённая неизвестным художником, красуется на стене дома из красного кирпича – того же цвета, что и стены Крепости.

Он не сомневается, что Сом поймёт.

Площадь была единственным местом, куда они могли проникнуть раз в год – на праздник полуденного солнцестояния, когда все горожане примеряли причудливые маски, а гиены ослабляли бдительность, и многое спускалось с рук. Выручки после этого хватало на пару месяцев. После прошлого крупного улова Умбра подарила ему серьгу, которую Скат больше не снимал. Есть вещи, которые не стоят денег, или жемчужин, или сапфиров. Они не имеют цены.

В одном из проулков он слышит звон стекла, но не сразу обращает внимание: слишком много звуков наводнило Клиф этим утром. Настойчивый дребезг повторяется: дзынь, ещё раз, пауза, и снова…

Будто кто-то оборвал их кодовый шифр: раз-два, раз-два-три…

Или почудилось?

Скат запрокидывает голову, обводя взглядом окна домов. Одна из створок на втором этаже распахнута и качается, но в проёме пусто – никого. Только россыпь осколков на булыжниках и странное чувство тревоги, от которого сердце начинает биться чаще. Прежде чем выйти к площади, Скат оборачивается. Дом с черепичной крышей подмигивает ему разбитым глазом.

☽ ⚓ ☾

Нура придерживает Карпа, не позволяя завалиться набок, пока Сом старается за двоих, идя последним. Его очки запотели: на стёклах виднеются капли крови молодого жандарма, который стрелял наугад – и остался лежать там, в тупике. За широким ремнём виднеется рукоять кавалерийского револьвера.

Втроём они чудом спускаются с заграждения.

Ёршик охает. Горчак недобро цокает языком при виде намокшего рукава Карповой куртки.

– Скверно.

– Я могу идти сам… чего вы, – выдыхает раненый, – не по колену же.

– Помолчи, шутник. – Сом закидывает его руку себе на шею и стискивает зубы. – Порядок такой. Горчак, дуй до Висельной площади. Если Скат там – встречаемся у колодца. Если нет…

– Нам нужно укрытие.

– Верно. Идём к ратуше.

Все таращат глаза. Карп издаёт сдавленный смешок и заходится кашлем.

– Хочешь, чтобы нас всех?.. Прямо там?

– Это мы ещё посмотрим. – Сом переводит взгляд на Горчака, и тот срывается с места. – И вообще: сказано тебе, прикуси язык. Хотя бы на пять минут. И не торопись, иди как можешь.

– Под веселый свист снарядов…

– Никса, Ёрш, – очки Сома сверкают, ловя отблеск фонарей, – держитесь рядом.

– Ты прости, Веснушка, – Карп говорит уже тише, – за башмак.

– Вели ему заткнуться. Может, тебя послушает.

Нура касается руки Карпа: он всё понимает без слов. Дальше идёт в сумерках – светлеющих, редких, – и Нура больше не боится. Вернее, не за себя. Она, словно дикий зверёк, запущенный в сердце города, пережила ужас, отчаяние и смирилась, заботясь только о выживании стаи.

☽ ⚓ ☾

Птицы над городом сходят с ума.

Разбуженные затемно, они хлещут крыльями, не находя приюта на крышах, проносятся так низко, что почти задевают головы бегущих. Нутряки прячутся по домам. Наверняка, спустились в винные погреба в надежде отсидеться. Внешники уже громят лавки. Скату неведомо, на что они надеются: те, кто не заразился, поддались стадному чувству. «Будь что будет!» А дальше – если выживут, настанет пора думать. Дело сложное и неблагодарное. Некоторые не утруждались, плывя по течению изо дня в день, полагаясь на кого-то ещё: родных, городской Совет, Истинных… А те, если и были, взирали безучастно.

«Свет не погаснет».

Зря он послушал Пепла. Оставил их с Мышем одних…

Скат оборачивается за миг до того, как чужие пальцы впиваются в рукав.

– К колодцу! Наши там. – Горчак не тратит время на приветствия и любезности. За это Скат его особенно ценит. Среди братьев именно с Горчаком он предпочитал работать в паре, когда они шли на вылазку. Но Сом часто решал иначе, уравновешивая партнёров. Вот только Карпа с ним не ставил. Никогда. Знал, что дело кончится плохо.

Примерно так – хуже некуда – и выглядит болтун, когда они добираются к месту встречи. Бледный как полотно, рукав залит кровью. Рядом вьётся ужом Рыбёшка, и всё бы ничего, да Скат замечает рваный подол платья, будто зубами вырвали клок. Пальцы тут сжимаются в кулаки, но Сом его опережает:

– Выкладывай.

– У нас пятнадцать минут, не больше, – он бросает быстрый взгляд на болтуна, спрашивая, сдюжит ли, – я договорился. Нужно успеть к западному причалу.

– С кем ты договорился? Лодку не выпустят, потопят сразу.

– Не лодку, – поправляет Скат, – подводную лодку.

– Брешешь! – не сдерживается Ёршик, молчавший всё это время, и тут же закрывает рот ладошкой.

– Нет. Это правда.

– Да какая разница! На крейсерах радары, нас всё равно засекут.

– Клятый пессимист, – бормочет Карп, но его никто не слушает.

– Мы можем решить это на ходу? – встревает Горчак. – А ещё лучше – после. На борту клятой лодки.

– То есть ты «за»? – уточняет Сом. В голосе звенит металл.

– Это шанс. Не то чтоб у нас был выбор.

Вслед за Горчаком руку поднимает Ёршик. Карп шевелит пальцами. Рыбёшка хлопает ресницами, переводя взгляд с одного на другого. Правильно, что не голосует, и без неё план одобряет большинство.

– А теперь – поднажали!

Скат первым устремляется в просвет – в ту часть города, куда ещё не докатилась волна безумцев, где ветер, дувший с моря, относительно свеж, а минуты тянутся медленно, даря надежду на то, что акулы выполнят свою часть сделки. Он не оборачивается. Они с Сомом выяснят отношения позже. Как в тот день, пять лет назад, когда приёмыщ Пепла Сеох впервые встретил Табби, потерявшего отца.

☽ ⚓ ☾

Он сидел на берегу. На большом плоском валуне, который Сеох считал своим.

Нечёсаные русые волосы слиплись на лбу, на щеке алела ссадина. Колючие синие глаза глядели с прищуром. Чужак сидел, подобравшись, и прижимал колени к груди. Когда Сеох застал его, он пялился на кромку горизонта: серая краска облаков вдалеке мешалась с лиловой.

– Это моё место.

Чужак повернул голову.

– На нём написано?

Ещё и дерзит! Мало того, что ковыль истоптал кругом…

– Ты бы шёл отсюда, – сказал, набычившись, Сеох, – по добру.

– А то что?

Поганец продолжал отвечать вопросами. Ну и получил. С размаха в нос. А потом Сеоху прилетело в ухо. Они покатились по земле, обнявшись, осыпая друг друга тумаками, отбили рёбра о валун. У Сеоха после глаз заплыл: Пепел вздыхал, промывая отваром горевицы. Вышло, что тоже щурился, хоть и зрение, в отличие от чужака, имел превосходное.

Провожая день, сидели на валуне спина к спине.

– Тебя как?..

– Табберт, – синеглазый шмыгнул носом, утирая кровавые сопли.

– Почему не ушёл, Табби?

– Тебе незнакомый выскочка скажет «с маяка прыгни». Ты прыгнешь?

Сеох рассмеялся через боль.

– Да и нет его, добра-то, – продолжил тот, сморкнувшись. – И идти некуда.

– Ты безматок, что ли?

– Матери не знал, – тот дёрнул плечом. – А отца сегодня убили. В драку полез, набравшись… ну и «розочкой» в живот. Карманы вытрясли до последнего хола. А меня глядеть заставили.

Молчали долго – пока не стемнело и холодный ветер не залез под рубахи.

– Жрать хочешь? – Сеох поднялся первым и протянул руку со сбитыми костяшками.

– Пить, – коротко ответил уже-не-чужак.

Его пальцы обхватили предплечье названного брата. Там, где кровь мешается, вырастает всегда что-то крепкое – закон природы.

☽ ⚓ ☾

Кровь остаётся на ладони. Нура стремится помочь, но Карп только улыбается: «брось, Веснушка». Он шагает, опираясь на плечо Горчака. Сом забегает вперёд, догоняя Ската. Ветер доносит обрывки разговора, но Нура не может – или не хочет – понять. В какой-то момент чаша наполняется до краёв: даже если вода продолжает литься, она уже не попадает внутрь. Так и Нура – чаша на двух ножках. Спешит вперёд навстречу неизвестно чему. Не думает, целиком обращаясь вовне. Как лист тагавы, поворачивающийся к свету, или маленький рачок, что прячется под корягой от хищников.

Знает только, что времени мало.

А дальше?..

Один остров исчез у неё на глазах, а ведь казался незыблемым, вечным…

Нура взбегает по ступенькам, ведущим на длинный причал. Нет в жизни ничего вечного: даже боги оставляют смертных, а континенты уходят под воду.

– Мы здесь! – кричит Скат. Он направляется к группе людей, одетых в чёрное.

Высокий человек, стоящий в центре, что-то отвечает. Ветер уносит слова, но Нура ощущает вдруг тоску, будто её лишают чего-то важного.

«Не давай!» – хочется крикнуть, но она ждёт, как и остальные братья, захлёбываясь порывами ветра и летевшими в глаза брызгами.

– Это акулы, – шепчет Ёршик, – их все боятся.

– Они опасны?

– Они убийцы, – чеканит Горчак. – И Скат им что-то пообещал.

– Хитрый щучий сын… – глаза Карпа закатываются, и Нура спешит подставить второе плечо. Он слишком тяжёл для щуплого Горчака. Втроём они едва удерживаются на ногах, когда по острову прокатывается судорога.

Всё повторяется. Снова огонь, и волны, и дрожь земли.

«Шторм идёт за тобой…»

– Скорее! – Скат машет рукой. Предводитель акул вместе со своими людьми первым скрывается в брюхе стального чудовища, погружённого в воду. Нура даже представить не может его истинный облик и размеры. И каково там – внутри. Но медлить нельзя.

– Обстреливают восточный берег, – бросает Сом, когда они его догоняют. Ключи от Крепости позвякивают у него на шее, отливая медным блеском, – теперь бесполезные. – Надеюсь, этот мятежник своё получит. – Он скрывается в люке первым, чтобы успеть предупредить остальных, если что-то пойдёт не по плану.

Горчак многозначительно хмыкает. Будь Карп в сознании, он бы высказал всё то, о чём думали остальные, но Нура чувствует, как его волосы щекочут щёку: голова безвольно повисла. Втроём они спускают его в зев чудища. Следом ныряют Ёршик и Горчак. Нура остаётся на пустом причале вдвоём со Скатом.

Его тёмные глаза не мигая смотрят в сторону маяка, в котором свет, несмотря на приход утра, не гаснет.

– Иди, – сухо бросает он.

– Ка та’эр… – начинает она, но Скат обрывает:

– Не смей! Даже не пытайся, тебе не «забрать мою боль». Полезай внутрь.

Остров Ржавых Цепей содрогается от нового взрыва. И ещё. Нура хватается пальцами за железные скобы, и подводное чудище глотает её, принимая в жадную утробу. Скат идёт следом, захлопывая люк над головами. Безжалостный лязг отрезает их от неба, смерти и горящего маяка.