…Она привязана к столбу. Ласковый огонь лижет пятки, заставляя скалить зубы, разевая рот в немом крике. Нет больше слов. Нет имени, нет сути. Бессловесная.

…Она идёт по коридорам Крепости, отчего-то больше похожей не на военный госпиталь, а на средневековый замок, явившийся прямиком из легенд, которые она сочиняла для Малого. На стенах – картины в потемневших от времени узорчатых рамах, пол выстелен коврами, а дверной проём, ведущий в кухню, украшает занавеска из алой парчи. В кухне светло и тепло. И пусто. Ни собранного и серьёзного Сома, ни любопытного Ёршика, ни Карпа с Горчаком… За окном молча умирает лето.

…Она чувствует под пальцами влажную податливую землю. Вырывает небольшую ямку – могилу для ласточки. Маленькое птичье тело лежит рядом. Синие перья отливают перламутром. Пахнет не смертью, пахнет солью и весной, словно время обратилось вспять.

…Она бежит, ступени мелькают, сливаясь в бесконечную кляксу. Песчинки падают. Стрелки неумолимо движутся по кругу, приближаясь к двенадцати. Не успеет, не удержит. Расплещет.

…Она поворачивает карту, на рубашке которой сплетаются чёрные и изумрудные ветви. Никаких больше предсказаний: ни чумы, ни смерти, ни разрушенного Удела.

…Она гладит сестру по щеке. «Ты красивая, Осинка. Я не забуду». Белый фрегат уплывает прочь, ветер надувает каменные паруса.

…Она ждёт его на мосту. Пахнет дымом и близким снегом. «Ты здесь», – голос Ската касается её бережно. «А ты?» – щурясь, спрашивает она. Оглядывается. Ищет его глазами на другом берегу… и не находит. Гремят выстрелы, на ладони падает пепел. «Возвращайся», – шепчет он.

…Она вскидывает руки, стремясь защититься от шторма, идущего на остров: ещё чуть-чуть – и буря проглотит Клиф, слизнёт, не оставит следа. Она – всего лишь песчинка, которую так легко сдуть с ладони…

☽ ⚓ ☾

Умбра стонет. Звуки царапают пересохшее горло. Сон – или сны? как разбитые детали, осколки цветных витражей – исчезает из памяти. Остаётся слово. Одно единственное.

«Возвращайся».

Она с трудом разлепляет веки. На ресницах остаётся корочка – подсохший гной. Глаза слезятся.

Где она?

Часто моргая, Умбра садится. Ощупывает постель. Деревянное изголовье, жёсткий матрас, измятая тонкая подушка со следами ночного пота на белой наволочке. Стоит скинуть шерстяное одеяло, как чувствуется холодное дыхание стен. Комната незнакомая. Без окон. С лестницей из хлипких досок, ведущей наверх. Понимание приходит запоздало.

Её что, заперли в подвале? Но кто мог?.. Она ведь… Была в Хребте. На улице. Должно быть, потеряла сознание. Память возвращается вместе с пульсацией крови. В голове разливается чугунная тяжесть, горячая, как раскалённый в кузнице металл, сжимающий виски.

Умбра поднимает руку, чтобы смахнуть со лба прядь волос, и замечает бинты. Страх предательской многоножкой сворачивается в животе. Полоска чистой марли красуется на сгибе локтя – с пятнышком крови посреди. Обе ладони тоже замотаны. Перед глазами стоит Чумной: его бинты укрывают с головы до ног.

Она закрывает глаза.

Дышит на четыре счёта, как учил Скат. «Всё хорошо, боли нет, страха нет… это только в голове, в моей голове…»

Боль приходит, словно в насмешку. Возвещает о себе острым зудом. Ладони горят. Умбра впивается зубами в края бинтов, стремясь распутать, освободиться… Только сейчас она замечает на коже рук красные пятна, как от укусов злой крапивы. Трёт о край кровати, но это не помогает, и Умбра, пошатываясь, поднимается на ноги. Три коротких шага отделяют её от низкого столика, на котором стоит таз и кувшин с холодной водой.

Она пьёт из горлышка жадно, пока не начинает жечь в горле. Остаток выливает, расплёскивая половину на пол. Держать кувшин неудобно, он норовит выскользнуть из забинтованных рук, и Умбра ругается сквозь зубы. Слышали бы её братья!..

Её, всегда улыбчивую и готовую обнять, сочинить на ночь сказку или заштопать порванный носок.

Её, больную, жалкую, потерянную, запертую.

Она спешно опускает ладони в воду. Дыхание замирает. После мига боли приходит облегчение. Умбра стоит так несколько минут: колени на полу, руки отпущены в таз, глаза закрыты. Пытается вспомнить, что стало с ней после дома Каллимы. Набрела она на чей-то дом, или её подобрали на улице? А вдруг она кого-то заразит?.. Уже заразила?

Это – самое страшное.

Болезнь передаётся не только через касание, но и по воздуху. Достаточно слова – и другой обречён.

Когда ноги затекают, Умбра встаёт. Прижимает ладони к груди. Мокрые, они холодят кожу сквозь платье. В комнате нет зеркала, да и в целом обстановка скудная. На столике, помимо пустого кувшина, лежит кусочек мыла. Стоит масляная лампа. В углу – колченогий стул. Рядом с кроватью – пара туфель.

На этом всё. Пусто.

Умбра надевает туфли легко, не наклоняясь по обыкновению, чтобы застегнуть ремешки. Они больше по размеру, чем нужно, и пятка выскальзывает. Осторожный шаг по лестнице. Ещё один.

Держится за перила. Дышит.

Заперто.

Люк не поддаётся. Умбра опускает плечи. Её заперли здесь, но, как ни странно, страх отступает. Наверняка у него есть предел, за которым следует не то смирение, не то тупое безразличие.

«Глупая», – звенит в голове голосок Ясвены. Девочка права: Умбра сама беду накликала. Пойди она от площади сразу на мост…

«Я не успела, теперь всё рухнет, посыплется…»

Лицо видящей приходит на смену детскому; голос шепчет, похожий на её собственный.

Бред. Галлюцинации. Так ведь называют это врачи. Сложное слово, имперское…

Умбра возвращается на кровать, забирается с ногами под одеяло. Стискивает зубы, чтобы не дрожать. Суёт руки под мышки, обнимая себя нехитрым способом.

Считает минуты, текущие сквозь горячие веки.

Ждёт.

Кто бы ни привёл – или принёс – её сюда, он не страшнее миножьей хвори. Если оставили в живых, то, возможно, хотели помочь.

Склянки!..

Память снова прошивает иголкой. Всё, что она успела вынести из дома Каллимы, у неё отняли, забрали. Карманы пусты. Надежда на исцеление – отголосок боли.

«В боли мы рождаемся и в боли умираем. Боль – это правда, истина любого бытия, свидетельство того, что живо наше тело и связано с душой…»

Она шевелит губами, повторяя нараспев откровения из Увража Истины. Умбра не заучивала их, подобно верующим, просто запомнила, услышав единожды. От того, от кого меньше всего ожидала. Закрывая глаза, она представляет, что Ёршик лежит рядом: протянешь ладонь – и коснёшься русой макушки с растрёпанными вихрами. Глаза его – бездонная синь. В ладони зажата брошь-ласточка. Синие перья отливают перламутром.

Пахнет весной, и время обращается вспять…

☽ ⚓ ☾

Они сидели на берегу. Только вдвоём.

Умбра плела косу из выброшенных на берег водорослей, украшала «русальи волосы» обломками ракушек – просто чтобы занять руки. Предлагала Ёршику помочь с кораблём, но нет. Двухмачтовый бриг принадлежал только ему.

Конечно, Карп вырезал бы корму по-другому, умело и красиво, а Горчак справился с парусами быстрее, но Малой хотел сам. И это правильно. Она видела, как рождается чудо из смолёного дерева, неделя за неделей: вот голый каркас, вот скелет с двумя хребтами – фог-мачта и грот-мачта, – следом паруса из мешковины. И самое главное – штурвал. То, без чего не мыслит себя ни один капитан.

– У меня уже был раньше, – сказал он после долгого молчания. Даже молчать с Ёршиком получалось просто, по-своему уютно. – Но я не закончил.

– Почему?

– Отобрали. Брат Равен увидел, растоптал ногами, велел вынести обломки и скормить огню. За то, что мусор носил со двора. За то, что хотел… ну, своё. Послушникам запрещают иметь своё, – он шмыгнул носом, – только общее. Только то, что не оскверняет дух, – повторил он чужую фразу.

– Ты после этого убежал?

Раньше Малой не рассказывал. Обмолвился двумя короткими фразами, и всё. На него не давили. Все они собрались в Крепости не от хорошей жизни, а он был самым маленьким среди братьев – не спугнуть бы.

Он покачал головой:

– Не сразу. Выжидал. Когда секли – терпел. И голод терпел. А на Рябиновую ночь ушёл. Все братья стояли ночную службу до рассвета. Четыре раза в году так. Повезло, – он пожал плечами и обвязал два прутика медной проволокой – сделал основу для будущего штурвала.

Умбра смотрела на него и не знала, что сказать. Да и не всегда нужны слова. Потянулась и обняла за худые плечи. Острые края штурвала упёрлись в грудь.

– Спасибо.

– За что? – она тихо рассмеялась.

– За то, что… Ну, здесь.

Он отстранился, но Умбра поняла. Никому из братьев он такое сказать не мог – особенно колючему Горчаку или смешливому Карпу, – а ей запросто. Она же девчонка. Девчонки мягкие. В них изначально зашита забота: с малых лет носятся с куклами, как с детьми, а потом вырастают и рожают своих. Хоть Карп и подначивал Сома, называя «кухонной мамкой», но к кому они идут за поддержкой, если что-то не получается? То-то же.

Умбре не в тягость: она ведь каждого по-своему любила. О такой семье мечтала, прижимая к боку спящую Эулу; мало ей было одной сестры. Мало тепла…

Могла ли любовь быть корыстной? Не на поверхности, а в глубине. Так глубоко, что иногда самому не достать до дна, не понять. Отдаёшь для того, чтобы принять. Когда тебя любит один – хорошо. Когда пятеро – в пять раз лучше. В этом ли весь секрет? В Истинной вере желать для себя – грех. Но разве грешен цветок, поворачивающий лепестки в сторону света? Разве виноват, что хочет тепла?..

– А это что? – спросила она, краем глаза наблюдая за Ершиком. Тот расстилал на камнях тряпицу.

– Тайник. Ну, мой.

– Вижу, что не общий, – Умбра снова улыбнулась, – но ты же понимаешь, что он перестал быть тайником. Вот только что. Когда я о нём узнала.

Как когда-то давно о схроне Ската. Видать, судьба у неё такая…

– Тебе можно. Ты не расскажешь, я знаю. – Он насупился, но тут же просиял. – Держи, это тебе.

На ладонь опустилась гладкая стальная брошка.

– М-м, взятка?

– Ты чего?

– Шучу я! – Умбра повертела подарок в пальцах: ласточка с раздвоенным хвостом, смутно знакомая. Нахмурилась, припоминая. Она собрала много якорей в Крепости – обошла все палаты. Не стоит хранить вещи, которые принадлежали другим. И обидеть Ёршика не хотелось, он ведь от чистого сердца.

– А давай её вернём, – предложила невзначай.

– Тебе не нравится?

– Она красивая. Но чужая. Понимаешь?

Ёршик помедлил, а затем кивнул.

– Я сначала всё линии хотел отдать…

– Что за линия? – Умбра подняла брови.

– Между морем и землёй. Ну, полоса прибоя. Говорят, если закопать «секрет» на границе и загадать желание, то оно сбудется. Вроде как подарок… перед просьбой.

Жертвоприношение. Вот как это называлось. Только кому – непонятно. Водным духам или земляным? В них верили кочевники, а выходцев из народа та-мери Малой не жаловал. С чего вдруг решил сыграть?

– Кто говорит? – спросила она осторожно.

Отойдя на несколько шагов, Ёршик копал неглубокую ямку – там, где песок становился мокрым и тёмным.

– Не помню. Городские. – Он беспечно пожал плечом. Кажется, и впрямь не помнил. Не скрывал.

Спрашивать о желании Умбра не стала. Друзья так не поступают. В душу понапрасну не лезут. Каждый имел право не только на свою комнату или стул в общей кухне, но и на страхи, желания, стремления.

Впрочем, все братья хотели выбраться с острова и отправиться в Ядро, накопив прежде достаточно денег.

– А мне можно?

– Если хочешь. – Сидя на корточках, Ёршик укладывал в землю монетку, засохший бутон огницы, звено латунной цепи, ржавый гвоздь с погнутой шляпкой, птичье перо и ту самую брошку. Сверху он положил стеклянный осколок. – Твоя очередь.

Умбра растерялась. Сунула руку в карман и нашла только моток ниток – шерстяных, тёмно-красных. Недолго думая, добавила к Ёршиковым сокровищам.

– Что теперь?

– Засыпаем. Только загадывай заветное. Самое нужное.

– Хорошо, – она послушалась и закрыла глаза, погрузив ладони во влажный песок. Слушая ворчание волн, пожелала, чтобы Ёршик исполнил свою мечту. О чём бы он ни думал в тот самый миг, по-взрослому морща лоб и по-детски шевеля губами.

Умбра знала одну простую вещь: когда исполняется твоё желание, это радость. Когда исполняется желание дорогого тебе человека – это радость вдвойне, и кажется, будто оно принадлежит вам обоим.

– Ты всё?

– Да, – она распахнула глаза. – Домой? Или хочешь ещё посидеть?

– Давай пока солнце не утонет.

Она кивнула.

«Пока солнце не утонет» стало для братьев своеобразной отметкой. После заката все собирались в Крепости, даже если днём были заняты своими делами.

Перебравшись на сухой участок земли, Умбра легла на спину, положив под голову руки. Ёршик доделывал штурвал, а она – продолжала мечтать.

О том, что будет после Клифа.

У них. Вместе.

☽ ⚓ ☾

«О капитан, мой капитан,

Тебя никто не ждёт в порту,

И не заполнит пустоту,

И сердце – море ран…»

Кажется, она задремала. Во сне звучал любимый припев Карпа. Никто не знал точно, сколько куплетов в этой песне. Моряки запевали по-своему, уличные музыканты добавляли что-то от себя или выбрасывали лишнее – слишком грустное, на их взгляд. От грустного толпа расходится, а весёлое – всем по сердцу.

Первое, что ощущает Умбра, – покалывание в левой руке. Заснула в неудобной позе, затекло всё, и даже ухо взрывается болью, стоит поднять голову от мятой подушки. Серая стена со шрамами трещин покачивается. Умбра тянется к лицу, чтобы протереть глаза, но вспоминает о бинтах. Тихий разочарованный стон падает с губ, а следом…

Она вскрикивает. Забивается в угол.

На неё смотрит лицо, замотанное, страшное, с выпученными лягушачьими глазами.

– Тш-ш, – человек вскидывает руку и отодвигается. Он сидит на колченогом стуле, на почтительном расстоянии от кровати. – Прости. Это не лучшее, что можно увидеть после пробуждения, и всё же… Костюм – необходимость. Если заболею – не смогу помочь нам обоим.

«Нам».

Умбра всегда придавала значение словам, какими бы сложными или простыми они ни казались. Всего три буквы означали общность, единение, будто что-то и впрямь роднило её с этим страшным человеком.

– Кто вы? – спрашивает она, с трудом шевеля языком. На потрескавшихся губах запеклись корки. Умбра обкусывает их, во рту становится солоно. В голове горячо. Мурашки перебегают с левой руки на спину, колются под платьем, как репейные иглы.

– Луас. Врач.

«Врач». Звучит как шутка.

Проморгавшись, Умбра наконец рассматривает мужчину. Крупный, широкоплечий, если встанет – будет ростом с Карпа, а то и выше. На руках перчатки, обувь тёплая не по погоде, будто за те часы, что Умбра проспала, снаружи наступила зима. Странная одежда – нечто среднее между халатом и плащом – не оставляет ни сантиметра открытой кожи. Волосы спрятаны под шапкой. Тканевая маска – судя по виду, состоящая из нескольких слоёв, защищает нижнюю часть лица. Верхнюю укрывают очки с круглыми затемнёнными линзами, сквозь которые невозможно разглядеть цвет глаз. Освещение в подвале очень плохое.

Человек в футляре, без примет и особенностей. Вера на слово – дорогая цена.

– Это имя или фамилия?

– Родовое имя, – отзывается он не сразу. – Моя семья – выходцы из Виретты, герцогства на юге империи. Меня зовут Альтред.

Она смотрит на собеседника слезящимися глазами. Моргает часто. Сглатывает. Ладони снова начинают чесаться.

– Зачем вам чужое имя, мон Луас? – шепчет она. – Не знаю, как я оказалась взаперти, но люк говорит сам за себя. Вряд ли я отсюда выйду, так?.. Никому не смогу рассказать, даже если захочу. Тогда зачем? Я же… – она спотыкается. Жуткое слово не идёт на язык. Одно дело – понять, и совсем другое – признать вслух. – Я же не выйду отсюда.

Мужчина склоняет голову.

– Ты кажешься умной девушкой. У тебя есть семья?

– Да.

– Во Внутреннем?

– Нет.

– Они заражены?

Она качает головой. Усаживается прямо, прижимаясь лопатками к изголовью кровати. Руку понемногу отпускает, только пальцы не шевелятся, скованные бронёй из бинтов.

– Это обязательно? – Она поднимает руку.

– Боюсь, что да. В противном случае будешь расчёсывать ладони до кровавых волдырей. Слушай… Как мне тебя называть?

– Умбра.

– Как краска?

Он, кажется, удивлён.

– Как рыба.

Маленькая, но хищная, с острыми зубами.

– Так вот, Умбра… Понимаю, что у тебя много вопросов. Понимаю и то, как ты напугана сейчас. Но давай уясним две вещи, – его глубокий голос отливает свинцом. Строгим и непреклонным. – Первое. Ты отсюда выйдешь.

Он делает паузу. Свет газовой лампы отражается в тёмных линзах.

– Называть сроки – дело неблагодарное. Впрочем, как и сомневаться. Я приложу все усилия, чтобы ты пережила так называемую «хворь». Возможно, первой из всех.

– Поэтому спросили про семью? Чтобы убедиться, что не станут искать?.. Станут, конечно. Но если хотите ставить экспи… – она беспомощно шевелит губами, произнося слово «эксперимент» с третьего раза. – Ставьте. В больнице вам, наверное, не дают.

Он кивает.

Жаль, что под маской не видно человеческих эмоций. Доверие строится на них.

– Рад, что твоё сознание остаётся чистым. Видишь ли… Городская больница, превращённая в изолятор, – самое опасное место. Туда только входят, но никто не выходит. Власти распорядились отправлять заражённых в бывший военный госпиталь на окраине Клифа, но это мало что меняет. Мои коллеги обречены. Я не могу идти по этому пути, не сделав попытку победить болезнь… по-своему.

Он продолжает говорить, но Умбра вздрагивает и возвращается к словам про госпиталь – единственно важным для неё. Если он говорит правду… то куда же братья? Не может быть, чтобы обретённый, отвоёванный дом у них отняли вот так… Лишь бы успели вовремя уйти, чтобы их не коснулась зараза.

– Умбра? – Он щёлкает пальцами. – Ты слышишь меня?

– Да, мон Луас. Но вы поторопились, – она прикрывает воспалённые глаза, – сказав про сознание.

– Ты хочешь спать?

– Я… да. Оно само.

– Тогда нам стоит повременить. Расскажу, как нашёл тебя, позже.

– Нет, – она снова переходит на шепот, – вы не сказали вторую вещь… которую мы… я, то есть, должна уяснить.

Кажется, он вздыхает.

– Это доверие, Умбра. Не стоит обвинять во лжи человека, которого встретила впервые. Я не могу открыть тебе всего, и уверен, что ты думаешь так же. На время лечения нам придётся довериться друг другу. Если этого не произойдёт, если ты будешь оспаривать мои методы и не следовать указаниям…

– Я поняла.

– Хорошо. Тогда выпей, прежде чем уснуть.

Он достаёт из кармана небольшую ёмкость, заткнутую пробкой. Сквозь стенку прозрачного сосуда видна густая жидкость мутно-жёлтого цвета.

– Она разбавлена из соображений оптимальной дозировки.

– Что это?

– Настойка, которую ты несла с собой. Единственная уцелевшая.

– А остальные?..

– Разбились. Ты чудом не поранилась. То, в каком состоянии я обнаружил тебя на улице… Что ж, это чудо само по себе.

Луас поднимается со стула и оставляет «лекарство» на столике.

– И вы хотите её испробовать? Наугад?

Умбра не в силах спорить. Она и впрямь засыпает: приходится прикладывать все усилия, чтобы удержать внимание на разговоре.

– Ты разве не это собиралась сделать?

– Вы даже не знаете… что это.

– Тамерийский экстракт, очевидно. Только ведьмам под силу сварить такую кашу из ингредиентов, – кажется, из-под маски слышна улыбка. – То, что мне удалось распознать – корень имбиря, кровохлёбка, горевица, – и впрямь оказывают благотворное воздействие на организм. В частности, иммунную систему. И понижает жар, так что…

– Можно мне воды? – просит она, приподнимаясь на локте. Тянется к столику. Вынимает зубами пробку. Пьёт залпом, с трудом сдерживая тошноту. Ох, Каллима… Если разбавленное «зелье» столь отвратное на вкус, то чего было ждать от изначального?

Сглатывая вязкую слюну, Умбра находит головой подушку. Подтягивает колени к груди, укрываясь шерстяным одеялом. Луас забирает кувшин и поднимается. Шаги по лестнице звучат тяжеловесно: тук-тук-тук…

Совсем иначе пели лёгкие шаги Ясвены. «Глупая, – звучит детский голос, – забудь уже. О себе подумай».

Она уходит ко дну. Тонет в липкой дрёме, не зная, вернётся ли безликий доктор… Не зная, насколько чисто – и правдиво – его сердце.

Кор-саат. Или нет?..

☽ ⚓ ☾

– Вашу руку, мона.

Она поднимает глаза. Карп улыбается широкой улыбкой – неповторимой, карповской, очень заразительной. В зелёных глазах мелькают смешинки. Кудри лихо падают на лоб.

Он подаёт ей локоть, и Умбра кладёт ладонь, ощущая под пальцами неожиданно мягкую ткань. Его рубашка расшита тесьмой и кручёной нитью – золото поверх изумруда. Стоячий воротник и эполеты Карпу очень идут.

– Где мы? – шепчет она, вздрагивая от грянувшего шума.

– На празднике, конечно! – Жестом фокусника он распахивает занавес.

Из темноты они выходят в солнечный и людный день. Умбра щурится, прикрывая глаза рукой. Она никогда не видела такого пронзительно-синего неба. Музыка течёт по улицам Клифа. На Висельной площади просторно и весело. Ярмарочные шатры перемежаются торговыми рядами, люди смеются, мимо проносятся стайки детей: девочки с лентами в волосах – жёлтыми и красными, – мальчишки с бумажными кораблями и воздушными змеями. Пахнет солью, рыбой, ароматным дымом и специями. Пахнет летом. Жизнью. Теплом.

Умбра смаргивает слезу.

Не думала, что когда-нибудь Клиф заставит её плакать от своей красоты.

– Эй, ты чего? На празднике не положено грустить. Ну-ка!.. – Карп ловит её за пальцы и кружит, подхватывая в конце, помогая Умбре устоять на ногах. Она смеётся. – Так-то лучше. Сейчас остальные придут и двинем к набережной. Там выступают артисты. Залётные птицы: акробаты, шуты, огнеглотатели… – голос Карпа становится мечтательным. Он ведёт её сквозь толпу, словно крылатый бриг, легко маневрируя среди прохожих.

Первым к Умбре подбегает Ёршик. На щеке – след от медового сиропа. В руках – всевозможные сладости.

– Держи, – протягивает ей леденец на палочке, похожий на витую разноцветную сосульку.

Карп хохочет.

– Ну, чего? – смущается Малой.

– Сам и держи. Лижи сколько влезет. А Моне отдай печенье с изюмом, не будь жмотом.

– Да я же не…

– Гони печенье, – Карп непреклонен.

Умбра не успевает вмешаться. Горчак появляется следом, в шутовском наряде и деревянных башмаках: на колпаке задорно позвякивают колокольчики. Во рту – свистелка, от которой у прохожих закладывает уши.

– Что на него нашло? – Умбра поднимает бровь.

– Так ведь праздник, мона, – Карп пожимает плечами. Он уже отнял у Ёршика лакричную тянучку и довольно жуёт. – Даже этаким сычам, как наш, положено веселиться. Ты погоди, он ещё карточные фокусы начнёт показывать!..

– Без валетов и дам, – отзывается Горчак, – по носу дам, – и правда щёлкает Карпа по носу. Ёршик заливается смехом. Колпак оказывается на голове пострадавшего, который в праведном гневе машет кулаками. Не всерьёз, конечно. Драться с Карпом по-настоящему – плохая затея.

– Как дети малые, – звучит сзади голос, и Умбра оборачивается, видя Сома. От отчего-то без очков, и голубые глаза отражают яркое небо.

– Они и есть дети, – улыбается Умбра, наблюдая за вознёй, в которой сладости оказались потеряны, а колпак брошен наземь.

– Не все, – делано морщится Сом, – мне с этими «детьми» ещё на дело идти. Другого шанса, как сегодня, не будет. Пока народ пьёт и веселится, мало кто следит за кошельками.

Умбра гладит его по плечу, но ничего не говорит, понимая. Сом всегда видит выгоду и думает о завтрашнем дне. Другие бы не вели себя беспечно, если бы не были уверены в его разуме и твёрдой руке.

– Тебя Скат искал, – Сом показывает взглядом на стоящий поодаль шатёр.

В груди холодеет. Появляется тревога. Как дуновение острого ветра среди погожего дня.

– Почему не пришёл с вами?

– Не знаю, хотел тебе что-то показать. – Сом смотрит мимо. – Не остальным. Только тебе.

– Ясно, – отзывается Умбра, – тогда пойду.

– Эй, мона! – долетает окрик Карпа. – Возвращайся скорей! Твой храбрый сквайр отвоевал печенье.

– Обязательно! – оборачиваясь, она машет им рукой.

Ёршик продолжает дурачиться, не давая Горчаку отряхнуть многострадальный колпак. По земле рассыпаны орехи и подтаявшие конфеты из жжёного сахара.

Ветер доносит цветочный запах. Умбра ныряет под ожерелье из бумажных гирлянд, натянутых между рядами. Торговцы рассыпаются в добрых словах, предлагая монам букеты для девушек и жён, их спутницам – тонкие шарфики и украшения для волос – с теми же цветами, только искусственными, – а детям самодельные игрушки и всё те же леденцы, спрос на которые не кончается.

Малыши плещутся в струях фонтана. Умбра невольно высматривает в толпе знакомое лицо, ожидая увидеть Осинку, как и всегда, сидящей на каменном бортике, с камешками-кодолами на деревянной доске. Но Эулы нет, и Умбра двигается дальше. На неё налетают прохожие: кто-то извиняется, кто-то слишком спешит, чтобы обернуться. Каким-то чудом у Карпа получалось лучше…

– Ты пришла.

Скат не подаёт ей руку в галантном жесте, просто берёт за пальцы и ведёт за собой. Он без капюшона сегодня: лучи солнца целуют чёрные пряди. Умбра забегает вперёд, чтобы увидеть его лицо, заглянуть в глаза. Она так соскучилась.

– Сом передал, что ты меня ищешь.

– Да.

– Зачем?

Он не сбавляет шага, и Умбра с ужасом понимает, что они идут к шатру предсказательницы, стоящему на углу площади.

– Пожалуйста, – пятки туфель упираются в камень, – давай пойдём в другое место. Не обязательно к набережной, смотреть на артистов вместе с остальными… Куда захочешь.

– Тебе страшно? – он спрашивает чужим голосом. Жёстко, почти грубо. Пальцы на запястье сжимаются тисками.

– Да! Какой овод тебя укусил? – она морщится, тянет руку на себя. – Отпусти!

Он качает головой.

– Больше не отпущу. Мы пойдём туда вместе.

На его смуглом лице не отражается ни тени чувств: ни мягкой полуулыбки, которой он всегда встречал Умбру, ни тревоги или предвкушения. Он идёт в шатёр, будто не по собственной воле – как ярмарочная кукла, марионетка, управляемая кем-то ещё.

– Скат… – она мягко касается его щеки, волос, но он отталкивает руку.

– Нужно спешить. У нас почти нет времени.

Умбра сжимает зубы, чувствуя острую боль – от челюсти до виска, будто голову раскалывает надвое, как спелую тыкву.

Время. В конце концов, всё возвращается к нему.

Она позволяет увести себя под полог, где нет солнечного света, где стихают смех и голоса – остаётся сумрак и знакомый дым благовоний стелется между стенами из плотной ткани.

– Киа ора, Беглянка, – говорит темнота, и Умбра качает в ответ головой.

– Тебя больше нет. Ты умерла. Хаэре, не мучай меня больше.

– Ты привыкла бегать, но от судьбы не скрыться.

– Я попробую.

– Глупая, – доносится из глубины шатра детский голос, – какая же ты глупая!

– Прости меня, – говорит Умбра, сама не зная, к кому именно обращаясь. К умершей подруге, девочке, которой пыталась подарить забвение, или Скату, которого не встретила на мосту – не успела…

– Возвращайся.

Пальцы на запястье разжимаются. Становится свободно и пусто. Холодно. Скат повторяет это слово – опять и опять, – но теперь она должна вернуться не к нему.

Наоборот.

– Пожалуйста, – беззвучно, одними губами, – не бросай меня.

Горло сжимает от близких слёз. Солоно. И горячо.

Шатёр пропадает, а вместе с ним и тьма. И Скат, которому она не сказала главного.

Уже не скажет.

☽ ⚓ ☾

Свет.

Подвальные стены, роспись трещин. Холод, дрожь и шершавые прикосновения одеяла.

Умбра не понимает, что именно затекло на этот раз. Кажется, что всё тело. Руки и ноги будто превратились в верёвки – тяжёлые и мокрые, – которые постирали в горячей воде и теперь выкручивают, прежде чем развесить. Боль не собирается в одном месте, а растекается по телу. Жилы и мышцы тянет, суставы выкручивает.

Она с хрипом втягивает воздух. Начинает кашлять. Через минуту её рвёт горькой желчью и выпитым отваром. Не приняло тело лечения. Не понравилось ему, горячему, дрожащему, что поят непонятно чем…

Медленно, чувствуя себя старухой, Умбра поднимается с кровати. Набирает пригоршню воды из кувшина, умывается и полощет рот. Со странным ощущением трогает зуб кончиком языка: неужели шатается? Только этого не хватало.

Поднимаясь по лестнице, стучит кольцом по крышке люка.

Не дождавшись ответа, сворачивает испачканную простынь и оставляет её в углу. Воды, чтобы постирать в тазу, всё равно не хватит.

Заворачиваясь в кокон одеяла, она чувствует себя странной гусеницей, которая, чтобы превратиться в бабочку, должна себя переварить. Дикая мысль, но Умбре отчего-то нравится. Наверное, потому что бабочки красивые. У них есть крылья. Каллима взяла себе имя в честь тропической бабочки: по её рассказам, они водились на острове Слоновой Кости и приносили удачу тем смельчакам, которые их видели. Редкие и оттого ещё более красивые. Живущие один день.

Умбра делает вдох – свободно, полной грудью – и, расправляя крылья, улетает прочь.

☽ ⚓ ☾

Башня маяка стоит на мысе Ветров – кривая и безобразная, вросшая корнями в скалы, окружающие Город. Солнце уходит ко дну, захлёбываясь в объятиях волн, и перья облаков глотает сумрак.

У подножия башни сидят двое. В её рыжие косы закат вплетает искры. В его тёмных волосах виднеются звёзды.

Между ними, на белом, как соль, песке, лежит жемчужина. Для неё – бронзовая, с золотистыми прожилками. Для него – ярко-алая, хищно блестящая в свете луны.

Земля вздыхает. Башня вздрагивает вместе с ней – от основания до кончика шпиля. Того и гляди упадёт: рухнут стены, обратятся в пыль и каменную крошку.

Оба ждут. Смотрят друг другу в глаза.

– Видишь те зубцы? – говорит он. – Слева, над смотровой площадкой, чуть скошенные. Свет течёт по ним до самого карниза, заглядывает в окна, остаётся утром росой на кирпичном боку…

«Утром».

– Подождёшь со мной? – просит она.

Он молчит. Море бросает пену на берег и слизывает время. Всё, что есть у них, – эта ночь. Никто не спешит поднять жемчужину и забрать её, присвоить. Что в одних руках – надежда, в других станет отчаянием. Гибелью.

– Тебе не жаль?

– А тебе?

Они больше не Скат и Умбра – так звали их когда-то в прежней жизни. До конца осталось совсем немного – и они вспоминают. Память тоже скоро исчезнет. Маяк рухнет, а вместе с ним и город, некогда звавшийся Клифом. Остров Ржавых Цепей перестанет быть. Как и другие острова, и континент с его имперскими провинциями…

Жемчужина станет последней. Как капля, благодаря которой поток хлынет через край, да так, что не остановить. Хаос, смута, разрушение. Без смерти старого не создать и новое. Зачем держаться за то, что отжило? Зачем пытаться спасти тех, кто не заслуживает? Зачем давать шанс, если суть давно сгнила и сердца не чисты?

Время идёт.

Двое вспоминают, сидя на песке.

Не двигаются. Жизнь уходит.

Край неба начинает светлеть – тогда он ловит её взгляд. Первый луч касается маяка. Они подаются вперёд – в едином порыве. Но кто успеет раньше?..

Башня вздрагивает в последний раз.

Ладонь накрывает ладонь.

☽ ⚓ ☾

Умбра знает: это не её сон.

Внешне она похожа на себя – более взрослую, красивую, но холодную, какую-то небесно-чужую, – но суть другая. Будто её пустили в чью-то голову и дали право решать судьбу всего мира. А теперь выгоняют – и она просыпается снова, давно потеряв счёт пробуждениям.

Свет подрагивает.

Стены, трещины и дрожь – ничего не изменилось с прошлого раза. Доктор Луас сидит на колченогом стуле.

– Доброе утро, Умбра.

Она жмурится, дёргает плечом. По крайней мере знает, что снаружи сейчас утро. Пригодится ли это знание? Вряд ли.

– Скажите… какой сегодня день?

– Двадцать шестые сутки Заката, – отвечает безликий доктор, и Умбре требуется минута, чтобы сообразить: после праздника Жнивья прошло три ночи. Три дня она провела в забытье. В мире странных грёз и воспоминаний.

– Мне можно… воды?

– Можно, – он помогает ей сесть. Она вздрагивает, когда рука в перчатке впервые касается предплечья. Луас поит её, держа стакан у губ, пока Умбра делает маленькие глотки. Вода холодная, горло болит, и урчит желудок. Лишь бы не взбунтовался снова.

– Там… – она пытается объяснить без слов, указывая забинтованной «культёй» в угол комнаты.

– Я понял. – Голос под маской становится тише, теперь они оба разговаривают шёпотом. – Позже принесу чистое бельё, кровать нужно перестелить. Жаль, что средство дало такой эффект, но мы попробуем кое-что другое.

Она благодарно кивает, но в глазах стоит немой вопрос. Она долго спала, мало пила, организм жадно выжигал воду, и всё же ей нужно в отхожее место. Чем скорее, тем лучше. Неловкость повисает в воздухе между ними. Впервые маска доктора оказывается так близко. У него тёмные брови. Тонкий шрам на лбу и неглубокие морщины, когда хмурится. Значит, довольно молод. Да и относится к ней, как к взрослой – «умной девушке», – а не ребёнку, чем часто грешат люди старшего возраста.

Впервые она действительно испытывает благодарность. За то, что не одна. За то, что в серых стенах подвала звучит голос – живой, настоящий, не эхо из видений и кошмаров, не зов из темноты. За то, что о ней кто-то заботится.

– Умбра, – он склоняет голову, – ты сможешь встать? Признаться, я задумал авантюру, но для этого понадобится много сил. Если не получится…

– Что? – перебивает она хрипло. – Что вы задумали?

– Хочу, чтобы ты немного прогулялась.

Она улыбается едва заметно, сквозь боль. Вот уж и впрямь авантюра!.. Неслыханная дикость.

☽ ⚓ ☾

Она встаёт сама, без помощи. Осторожно поводит плечами, поворачивая голову вправо и влево. Хрустят шейные позвонки. Тянет поясницу и ноги. Первые несколько шагов она делает, придерживаясь рукой за стену. Чужие туфли на ноге уже не хлябают: пока она спала, Луас перебинтовал и ноги – чтобы она не видела покрасневшие ступни и не чесала одну о другую.

Лестницу минуют нескоро, по одной ступеньке. Доктор ждёт внизу, чтобы подхватить, если сорвётся, а Умбра карабкается наверх, чувствуя, как дыхание в груди сбивается от малейшего движения. Никогда прежде она не ощущала себя такой бессильной – будто и впрямь её душа переселилась в тело столетней старухи, доживающей последние часы.

Добравшись до люка, она опирается руками о доски и, неловко растянувшись на полу, переводит дыхание. Луас помогает ей встать, придерживая за талию.

– Сюда, – ведёт её по старому дому со скрипучими половицами. Умбра рассеянно замечает две двери, ведущие в комнаты, и кухонную мебель, грубо сколоченную, но крепкую. Обеденный стол, буфет, стулья, похожие на своего подвального собрата… На столе стоит миска с подгнившими фруктами, и Умбра чувствует отвращение от сладкого запаха, витающего в кухне.

– Ещё немного. – Доктор толкает дверь от себя, и Умбра слепнет, перешагивая порог.

Тусклое солнце целует щёки, нос, макушку, и хочется не то заплакать, не то рассмеяться хвори в лицо. Вместо этого она просто вздыхает, до отказа наполняя лёгкие тёплым воздухом.

Свидетельство жизни. Солнце продолжает светить даже за тучами, как в годы Тёмного Неба, – что бы ни происходило на земле.

И что бы ни случилось внутри одного человека – такого, как Умбра.

Они с Луасом пересекают тесный двор: пять шагов на шесть – не больше. Прямоугольник земли, размокшей после дождя, зажат между глухими стенами: к боку дома примыкают амбар и, кажется, хлев – теперь пустой.

– Это не ваш дом? – зачем-то уточняет она, заранее предчувствуя ответ.

– Нет, это… временное убежище. Толика везения.

Если так посмотреть, они с доктором счастливчики. Прячутся здесь от мира, пока в Клифе свирепствует хворь. Эпидемия новой чумы, завезённая с проклятых та-мери земель. В страшные байки Умбра верила, но эта у многих вызывала сомнения. Даже люди, далёкие от науки, твердили, что первые колонисты на острове Белого Камня столкнулись с неизвестной заразой, к которой их тела оказались не готовы, не приспособлены. Что это всего лишь болезнь: проклятие не убивает сотни и тысячи, всех без разбору, женщин, детей, стариков…

Умбре до недавнего времени приходилось сталкиваться только со скованными. Что бы ни держало их на земле после смерти – якорь или незаконченное дело, жажда любви или желание мести, – вряд ли это было благословением.

Беда, постигшая Каллиму, окончательно уверила её в том, что проклятия реальны. Скат знал много о вере и ритуалах островитян, но не спешил делиться: говорил, что эти знания ушли вместе с Сеохом. Она единственная – кроме Сома – знала его настоящее имя. И те острова, на которых он был вместе с мастером.

Умбра мало знает, но этого достаточно, чтобы понять: та-мери другие. Они живут по иным законам. Люди из плоти и крови – да, от них не стоит отказываться и считать дикарями, но и постичь при всём желании не выйдет. Даже Каллима – видящая нити – не справилась с тем, что знала. Не спасла судью Гэлина и не уберегла себя…

– Осторожно, – Луас останавливается, скидывая крючок с деревянной двери. – Я буду здесь.

Отхожее место ничем не отличается от сотен других: дыра в полу, вездесущие мухи. Умбру больше не тревожат запахи. Только бинты на руках мешают, но и с ними чудом справляется. Голова не кружится; глоток свежего воздуха и прикосновение солнца заставляют болезнь отступить на шаг, спрятаться в тени.

Ей нравится эта мысль, и, когда Умбра выходит, первым делом просит доктора:

– Можно я… побуду здесь ещё? Снаружи.

Он соглашается. Придвигает скамью ближе к стене дома, чтобы Умбра могла опереться спиной и затылком, вытянуть ноги в чужих туфлях. Покрутить коленками, разминая суставы, потрескивающие, как сухие поленья в костре. Умбра всегда была худощавой, но в меру. Теперь же эти ноги, выглядывающие из-под платья, кажутся чужими. Веточки-спички. Палки, из которых выпили все соки.

Она щурится и поднимает голову. Лучше смотреть вверх – на небо.

Доктор садится на другой край скамьи. Их разделяет ширина окна, заколоченного досками, и пропасть невысказанных слов.

– Вы знаете, сколько это длится, мон Луас? – спрашивает она легко, насколько это возможно. Тяжесть из груди ушла: больше не обязательно шептать, боясь не быть услышанной.

– От недели до трёх. Бывает по-разному. У болезни четыре стадии. Ты действительно хочешь знать?

Она кивает.

– А потом вы расскажете о чём обещали. И ещё про этот дом. И про то, что снаружи, вы ведь ходите в город.

Умбра надеется, что её сил хватит дослушать до конца и не уснуть, как в прошлый раз.

– Значит, по порядку. – Доктор разминает шею. Заметно, что костюм и маска причиняют ему неудобство. Но жизнь стоит дороже, с этим никто не спорит. – Не углубляясь в происхождение возбудителя, занесённого на Окраину первыми колонистами, скажу, что «миножья хворь», как её называют в народе, чрезвычайно заразна и быстро прогрессирует. Передаётся при контакте и воздушно-капельным путём. Поражает, в первую очередь, иммунную систему. Это приводит к нарушению функций: организм атакует собственные ткани…

– Поэтому говорят, что хворь сжирает изнутри? – Она всё ещё медленно шевелит губами, но стремится увидеть суть за сложными имперскими словами.

– Фактически именно это и происходит. На первой стадии наблюдается покраснение кожных покровов, зуб, повышение температуры тела вплоть до лихорадки… Всё то, что происходит с вами. – Линзы очков обращаются к ней. – Ты можешь меня ненавидеть, Умбра, но я скажу одну вещь… Скажу, что это хорошо.

– Как это?.. – Нет сил удивляться. Только слушать.

– Процесс протекает типично. Без отклонений. А значит, дальнейшие «повороты» можно предсказать. У тебя молодой организм. Крепкий. Нет сопутствующих заболеваний, из-за которых определённый пласт населения не доживает до финальной стадии.

– Вы очень умны, доктор Луас, – она прикрывает глаза. – Я не такая.

– Хочешь спать?

– Нет, я слушаю.

– Что ж… Постараюсь донести мысль проще. Общение в профессиональных кругах оставляет свой отпечаток. Чем дольше ты держишься, тем выше шансы. Когда вернёмся в дом, выпьешь лекарство. Будем наблюдать.

– Снова настойка?

– Нет, народная медицина себя не оправдала. Признаюсь, небольшая надежда – хотя бы на ослабление симптомов – у меня была. Тамерийцы всегда интриговали меня. Их методы… весьма нетривиальны.

– Я не знаю этого слова.

– Необычны. Чужды, как их таинственный бог.

– Религию вы тоже изучаете?

– Отнюдь. Верования и ритуалы та-мери всегда интересовали меня. Особенно целительские… и те, что связаны с загробным миром, но со стороны обывателя, ни разу не специалиста.

– Вы верующий человек, доктор?

Отчего-то ей важно услышать ответ, но Луас молчит. Минуты текут одна за другой, как песок сквозь пальцы, и Умбре приходит в голову совершенно дикая, смешная мысль, простая, как два медных хола. Время – и есть болезнь. Самая страшная из всех. Неумолимая. Вечная. Его привыкли называть лекарством, врачующим сердечные раны, но разве не верно обратное? Время разрушает всё, до чего дотрагивается. Дома, людей, моря и континенты… Говорят, что Окраинная Цепь была некогда великой землёй та-мери, по размеру лишь немногим уступавшей Велардской империи.

Время не делает исключений, не знает жалости и не отвечает на просьбы. Оно просто идёт.

Шаг за шагом.

Минута за минутой.

Дни превращаются месяцы. Месяцы – в сезоны. Рассвет, зенит, закат и полночь – так имперцы называют времена года. Всё в природе циклично. Рождается, цветёт, приносит плоды и умирает. Чем отличается человек? Ничем. Тело – совершенный, казалось бы, механизм природы, изнашивается, стареет, ломается…

Самое страшное – когда до срока. Когда ещё жить и жить.

– Я человек науки, – произносит Луас наконец. Его низкий голос оживляется. – У меня есть система ценностей, не без этого. Есть идея. Есть мечта, за которой я иду. Но веру в Истинных и церковные догматы я оставляю другим. Предвосхищая дальнейшие вопросы: нет, я не верю, что боль очищает человека. Ставит его «над» кем-то. Не боль переводит нас на другую ступень бытия, а воля – сознательный выбор.

Теперь уже молчит Умбра. Пытается осознать. Мучительно шевелит пальцами на забинтованных ногах, борется с зудом.

– Я снова говорил заумно?

– Есть немного, – признаётся она, – но это ничего. Вы знаете, какая она, следующая «ступень»?

– Этот разговор стоит вести за кафедрой. – Луас тоже вытягивает ноги, опуская каблуки ботинок в подсохшую грязь. Ему, должно быть, жарко. – Где-нибудь на философском факультете. Из тебя вышла бы отличная студентка. Жаль, что всё сложилось именно так… Но ты ведь о другом хотела узнать?

– Да. Что будет на второй стадии?

– Некроз. Инфекция приводит к воспалению. Кожная сыпь со временем превращается в язвы. Далее – выпадают волосы и зубы. На четвёртой – и последней – стадии болезнь поражает мозг. Насколько мне известно, пациентов, теряющих человеческий облик и способность ясно мыслить, здесь называют «бессловесными». Как я и говорил, не все доживают до финальных трансформаций. Поражение внутренних органов происходит предположительно на третьем этапе: чтобы говорить со стопроцентной уверенностью, необходимы лабораторные исследования или…

– Что? – спрашивает она после затянувшейся паузы.

– Ты понимаешь, Умбра. Вскрытие. В местах вроде Клифа у нас связаны руки. Здесь нет необходимых медикаментов, грамотных специалистов аппаратуры, доступной в столице… Ничего. И это делает вспышку болезни вдвойне опасной. Непрогнозируемой. Я вынужден действовать наугад.

– Я у вас одна?

Умбра не произносит слово «подопытная», но оно подразумевается само собой.

– Да.

– А что будет после? – Она позволяет себе эту дерзость. – Когда добьётесь успеха?

– Ты будешь жить.

– А другие?

– Теоретически, твоя кровь может послужить для создания вакцины. Практически – я не обладаю возможностью её создать. – Пальцами в перчатке он потирает лоб. – Здесь царит проклятый древний век. Не люди, а тупоголовое стадо, нарушающее запреты. Будто не понимают, что тем самым подписывают себе смертный приговор. Прости, я не должен…

– Без обид, доктор, – отзывается она, но скорее машинально. Какая-то важная мысль, прятавшаяся в словах Луаса, настойчиво требует внимания, пытается до неё достучаться, и Умбра хмурится, боясь отпустить нечёткий образ. В голове слишком гулко. И горячо.

Даже если она выживет – каким-то чудом, можно представить на миг, – Клиф это уже не спасёт.

Латунка. Всё дело в ней.

А до неё? Ведь ни одна зараза не берётся из воздуха, сама по себе. Да и Каллима говорила, что судья был болен…

– Откуда она взялась? Хворь. В самом начале. То есть… понятно, что с проклятой колонии, но ведь прошло триста лет.

– Я не вирусолог. Я хирург. Могу лишь сказать очевидную вещь. Вернее, две: либо на остров Ржавых Цепей прибыл живой носитель – не исключено, что из народа та-мери, – либо оказался вскрыт «могильник».

– Выходит, болезнь может спать в земле? – Умбра говорит медленно, больше не щурится: солнце окончательно уходит за сизый парус облака, и ей становится зябко.

– Да. Говоря простым языком – она «спит». А потом её будят. Идём внутрь, ты замёрзнешь.

Он первым поднимается с лавки. Протягивает ей руку, но Умбра встаёт сама. Это маленькая победа. Но важная. Ноги не только выглядят, но и ощущаются ветками. Нужно ходить, разгонять по жилам кровь.

– Я не хочу обратно в подвал, – говорит она честно.

– Это вынужденная мера.

– Думаете, если не запрёте люк, я приду к вам ночью?

– В сознании – нет. Но в предыдущие ночи ты бредила. Мы не знаем, что будет дальше.

Луас закрывает за ней дверь. Зажигает лампу на кухонном столе. Достаёт из буфета бутыль с содержимым цвета спелой вишни и вынимает пробку. Жидкость льётся в стакан, похожая на вино, но нет. Это не оно.

– Для начала мы кое-что испробуем. – Он придвигает стул ближе к Умбре. Говорит негромко, но вместе с тем твёрдо, не терпящим возражений тоном. – Присядь. Выпей.

☽ ⚓ ☾

Она пила остывший чай, настоянный на травах. Одуванчик, ромашка, мята.

– Ёршик собирал во дворе, – сказал Скат.

Они сидели на кухне – только вдвоём. Крепость дремала. Остальные братья спали. Слишком рано для знакомства – или поздно. Придётся подождать до утра.

Кусочек желтоватого сахара – роскошь, к которой Невена не привыкла. Она не бросила его в чашку, а положила на язык, и теперь сокровище медленно таяло во рту.

Она никуда не торопилась и разглядывала окна, отметки на столе – вырезанные ножом буквы и непонятные ей символы, – банки с чем-то сыпучим в нише буфета и, конечно, хозяина. Одного из.

Скат исчерпал своё красноречие и теперь молча перебирал ключи, сидя напротив. Заметил, что вторая связка у Сома – старшего из мальчишек Верёвочного Братства. Хотя стоит ли звать их мальчишками? Этих благородных разбойников, с которыми беглянку свела судьба.

Редко что в жизни бывает просто так. Всё – ради чего-то.

– Почему рыбьи имена? – спросила она, отпустив на волю любопытство.

– Так повелось, – он коротко пожал плечами и усмехнулся. – Мне было четырнадцать, когда Сом набил мне морду. А я ему. Кажется, у него уже были усы. Карп шутит, что он таким, усатым, из мамки вышел.

– А Карп?..

– Он сам расскажет. Поверь, ничего не утаит. И дважды просить не придётся.

Невена кивнула. Поняла, что в Братстве было не принято говорить за других, только за себя. Это хорошо. Никто не исказит слова и не пустит сплетню за спиной. «Бирюзовая лилия» этим жила: слухами, интригами и перемыванием чужих костей. Митресс Чиэра поощряла дух соперничества среди девочек, и нередко это приводило к смерти тех, кого травили. Одна бедняжка повесилась на чулке, и Невена видела смерть своими глазами. О других случаях слышала от Эулы, которая всю свою короткую жизнь провела в чудовищном месте, но, даже несмотря на это, не захотела уйти – сбежать вместе с названной сестрой.

Она допила холодный чай и сказала «спасибо».

– Чашку оставь, – отмахнулся Скат, – сегодня Горчак дежурит на кухне. Пойдём.

Он погасил свет, и вместе они поднялись на второй этаж. Коридоры тонули в сумраке, и Невена даже примерно не могла представить, насколько велика Крепость. Наверное, и дня не хватит, чтобы обойти все комнаты – бывшие палаты, врачебные покои, операционные… При мысли об этом вдоль позвоночника прополз холодок. Она никогда не имела дел с врачами и оттого их боялась. Но сейчас – это глупо. Бояться эха прошлого – всё равно что бороться с чудовищем из сна, когда уже проснулся.

Коснувшись перил, она погладила шершавые чешуйки краски. Улыбнулась спине Ската. Он не увидит, да и не нужно. Завтра она сможет пройтись по территории госпиталя и узнать гораздо больше. Может, кто-то из братьев составит ей компанию, если они поладят. Невена постарается, чтобы именно так и произошло. Если к людям по-доброму – то и они к тебе.

– Сюда, – прошептал Скат, свернув направо. Лестница кончилась. Мягко зазвенели ключи.

Умбра ощупала ладонями стену и прошла вдоль, пока не наткнулась на локоть провожатого.

– Извини.

Он распахнул дверь.

– Завтра сможешь выбрать любую, а пока переночуешь здесь. Так ближе. Моя комната в трёх шагах.

– Налево?

– Да.

– Если что-то случится – увидишь скованного, например – стучи. Разберёшься.

Кажется, он был о ней слишком хорошего мнения.

– У вас есть скованные?

– Парочка безобидных. Если не успеешь познакомиться с Соней – Ёршик расскажет. Он в этих делах спец. Ну, доброй ночи.

– Погоди! – Она поймала его за рукав.

– Что?

И отпустила. Это был глупый, интуитивный жест, который она не могла объяснить.

– Ничего. Спасибо.

Дверь закрылась с коротким скрипучим выдохом.

– Спокойной ночи! – бросила она запоздало. Скат ушёл.

Невена опустилась на край кровати: железная сетка под ней просела. Пальцы погладили белевшую в сумерках простыню.

Беглянка нашла дом.

☽ ⚓ ☾

– Что это?

– Гранатовый сок. Благотворно воздействует на иммунитет, улучшает состав крови и функции щитовидной железы. Снижает риск при воспалениях.

Луас достаёт маленькие бумажные свёртки с порошками белого и жёлтого цветов. Смешивает на кончике ножа в одной ему ведомой пропорции и растворяет в стакане. Размешивает всё тем же ножом вместо ложки.

Умбра разглядывает фрукты на столе. Яблоки и груши подпорчены: мягкие бока изъедены тёмными провалами червоточин. Внутри наверняка труха, от мякоти ничего не осталось. Гранаты ей приходилось видеть на торговых рядах: их завозили с островов, расположенных западнее Нуля, как в народе прозвали меридиан, от которого велись отсчёты. Стоили завезённые фрукты дороже мяса, поэтому любителей было немного.

Кто же знал, что он внутри такой?.. С кожистыми перегородками и сотнями семечек, похожих на россыпь драгоценных рубинов. Их ещё не тронула гниль, они пахнут сладко и терпко.

Рот вдруг наполняется слюной. Умбра вспоминает, что ничего не ела четверо суток. Только воду пила и настойку, от которой её вывернуло. Неудивительно, что желудок ждёт нормальной еды. Он, бедный, ещё не понял, за что его наказывают.

Убедившись, что доктор занят порошками, она наклоняется и подбирает с тарелки несколько зёрен. Языком и губами. Бесполезные руки держит на коленях.

Кислый сок взрывается во рту. Умбра морщится в первый миг, глотает зёрна поспешно, разжёвывая вместе с косточками. Вкусно. Хочется ещё. Но перед ней опускают стакан.

– Не торопись. Пить залпом не обязательно. Если на дне будет осадок – размешай.

Доктор садится чуть поодаль. Умбре совестно: в её присутствии он не может снять маску и поесть. И вместе с тем хочется как можно дольше оттянуть момент, когда снова настанет пора возвращаться в подвал.

Придерживая стакан обеими ладонями, она выпивает до дна, почти не делая передышек. Жмурится, смакуя на языке сладко-кислый привкус.

– Спасибо.

Луас кивает:

– Посмотрим на реакцию. Возможно, завтра сможешь поесть. Запасов мало, но я смогу достать. Хлеб в городе – сейчас большая редкость, не говоря уж о… чём-то другом.

Он отворачивается. О делах в Клифе лучше расспросить в следующий раз, тем более что Умбра чувствует, как нарастает усталость. Горло саднит, глаза слипаются.

– Это толчёные таблетки? То, что вы добавили?

– Антибиотики природного происхождения, – поясняет он. – Иногда даже плесень – и черви, продуцирующие полезные ферменты – могут оказаться полезны. Продукты их жизнедеятельности способны бороться с инфекцией на клеточном уровне.

– Мне станет легче?

– Я не могу обещать, – голос кажется усталым, измотанным, и Умбра понимает, что пора.

Она встаёт, слегка пошатываясь, но доктор её опережает, спускаясь первым на сей раз, не поддерживая, но готовясь подхватить её внизу, если оступится. Пятнадцать ступеней и тридцать шагов – по два на каждую.

Она забирается под одеяло, колючее и пахнущее болезнью.

– До завтра, доктор, – говорит Умбра. – Это не ваша вина.

Он замирает на лестнице, натянутый как струна. Плечи напряжены. Думает, что ответить. И как. Пустые обещания и подбадривания Луасу претят, а уйти молча кажется грубым.

– Постарайся уснуть.

Люк со стуком опускается.

Умбра закрывает глаза. Внутри живёт так много вопросов, что в голове становится тесно. Ещё жарче, чем прежде.

Он подумал, что она говорит о себе. А она о Латунке. О намалёванном белой краской слове «Карантин» на воротах. О «тупоголовом стаде, нарушающем запреты».

Забавно, что судьба свела её с приезжим врачом. С тем, кто вынужден скрываться и прятать лицо, потому что весь город его ищет – не как спасителя, а как убийцу. С человеком, чьё имя вовсе не Альтред Луас. Во Внешнем круге его называли Врагом.

Теперь он Беглец.