Звон в ушах.

Кто-то отталкивает её с дороги; Умбра падает на камни, сбивая выброшенные вперёд ладони. Кожа на руках кровоточит и горит огнём. Вокруг – плотный кокон, сквозь который едва пробиваются звуки.

– Вставай!

Её настойчиво тянут за подол платья. Затем за рукав. Сжимают ладонь. Боль вспыхивает с новой силой.

Умбра отбрасывает волосы с лица, чумазого, перепачканного землёй и частицами пепла.

– Нельзя на мост уже, нельзя! Застрелят, – продолжает твердить голос. Детский, смутно знакомый. Земля качается под ногами, когда Умбра пытается встать. Голова кружится. Люди бегут. Слева драка. Справа – скрежет. Чуть поодаль лежит тело. Мертвец. Один из рабочих с дыркой во лбу. Другой – в луже крови, с пятном на груди.

Тошнота подбирается к горлу. Умбра отворачивается.

– Круги разделили, теперь никто не выйдет. – Чужие пальцы впиваются в запястье. – Пойдём! Скорее!

Она бездумно переставляет ноги вслед за провожатым – лишь бы уйти от опасности, спрятаться за стеной ближайшего дома. Звериный инстинкт обостряет чувства, и туман в голове рассеивается через десяток шагов. Звон не исчезает, но становится тише.

– Вязга? Это ты?

– Я, я! Петелька ждёт, отведу тебя к ней.

Он изменился за два года. Вытянулся. Лопоухий мальчуган, бросивший камень за обиду на Сома. За то, что его с сестрой и других пиявок не пустили в Крепость. Умбра помнит взгляд, полный недетской злобы, и снежинки на обветренных губах. Помнит, как искала ночлежку пиявок днём позже…

А теперь они с Петлёй среди нутряков. Бывает же.

☽ ⚓ ☾

Она не спросила Сома.

Не позвала никого из братьев с собой. За столом, на кухонном совете, не стала поднимать руку. Её голос ничего бы не изменил: решение принято единогласно.

Умбра знала: так надо.

Надо защитить Крепость. Уберечь от пришлых. От чужаков. Никому нет веры. Каждый из братьев познал это правило на собственной шкуре. То, что им удалось отбить такое убежище, было само по себе чудом. Умбра уважала чудеса.

И всё же…

Она шла в город.

По старой дороге через болота, по подмёрзшей сизой грязи, держа под мышкой свёрток: два шерстяных одеяла из больничных запасов и остатки еды. То, чем она могла поделиться, не вызывая недовольства братьев. То, чего было в избытке. Жестяная банка с консервами и вяленая рыба – зимние запасы.

Умбра шла наугад, и всё же…

Ей повезло.

Петля и Вязга – его имя означало «крючок» на воровском жаргоне – прятались под Седьмым мостом. Как и она когда-то. Вроде бы недавно, но в то же время – жизнь назад. Та Умбра была Невеной, Одноухой лилией, получившей прозвище за случай с серьгой и порванную мочку.

Невена была «девочкой» – запертой, несвободной.

Умбра вместе с именем обрела и путь. Любое имя – ключ, так говорила Каллима. Крючок. Отмычка к сути.

Умбра видела нутро Вязги, когда недоверчиво-хмурое лицо озарилось улыбкой. Короткие ногти ковыряли колечко на крышке консервной банки. Голодный волчонок. Погладишь – лизнёт в ответ.

Суть Петли не поддавалась так просто. За сдержанным «спасибо» пряталась враждебность. Лёд, который не желал таять.

Уходя в тот день, Умбра оглянулась. Вязга помахал рукой. Прощание – от слова «прощать».

☽ ⚓ ☾

Вместо снега – пепел.

Он садится на кожу и тут же слетает – как цветочный пух. Загадай желание и дунь.

– Вязга, стой!

– Ты чего?

– Мне налево, к Седьмому! К своим надо, – Умбра пытается перекричать звон, упирается каблуками башмаков в щербатые камни.

– Туда тоже нельзя!

– Вдруг успею? Мне надо, пусти!

– Не успеешь! Подняли все мосты, закрыли!

– Все двенадцать?

Она не верит. Не понимает, как жандармам хватило времени. Шестой набат был?.. Значит, новый приказ. От кого, интересно, если судьи больше нет, как и доброго доктора по имени Враг.

Они бегут вдоль набережной. Вода в канале мёртвая, свинцово-серая. Даже небо, кажется, глотает, не отражая в своей глубине.

Кто-то из горожан спешит навстречу, проходит мимо с потерянным взглядом; от других слышна ругань или причитания. Где-то позади раздаётся звон битого стекла.

И песня. Ещё один детский стишок, отзвуки которого пробирают до костей.

«Век долог – жизнь коротка,

Брат не платит за брата.

Будет ждать у берега лодка,

Что выросло – пожато».

День Жнивья катится в сумерки. Лето умирает на Седьмом мосту. Лязг ворот отрезает надежду.

☽ ⚓ ☾

Он ждал её в назначенном месте. Вернее, не её – посланника. Человека с информацией, за которую «С.» был готов заплатить.

– Стой.

Невена послушно замерла.

– Назови моё слово.

Почти как в сказке. Только там слово – волшебное. Стоит пожелать, и всё исполнится. Иногда ей грустно оттого, что жизнь не сказка. Жизнь не разбирает, кто герой, а кто злодей. Не играет в поддавки и не даёт второй попытки. Винить её не в чем. Любая ошибка принадлежит только тебе. Упал и расшибся – смотри под ноги.

Если встанешь.

– Твоё слово – се аху.

Она хотела спросить, что это значит и что связывает незнакомца с языком та-мери, но всё-таки сдержалась. Боялась допустить ошибку, выбирала, куда наступить при следующем шаге.

– Почему Щуп прислал девчонку?

Невена поняла, что ошибочно приняла собеседника за взрослого мужчину. Высокая фигура в кожаной куртке с капюшоном принадлежала мальчишке – на пару лет старше неё. Это мало что меняло: он по-прежнему был сильнее и быстрее, – но удивительным образом она испытала облегчение.

– Я не от Щупа, но у меня есть это, – Невена подняла сложенный в несколько раз лист бумаги на вытянутой руке. – И я хочу предложить вам работу. Вы же этим занимаетесь? Крадёте у тех, кто может пережить? Ну, в смысле… кто не умрёт от голода. Вы не пиявки и не состоите в уличных бандах. Верёвочное Братство, ведь так?

Он вскинул подбородок. Ноги были широко расставлены, руки скрещены на груди.

– Говори. Я буду слушать, а потом решу. Но сначала – расскажешь, как нашла тайник.

Невена набрала в грудь воздуха.

И сделала шаг.

☽ ⚓ ☾

Они петляют узкими проулками.

Шум стихает за спиной. Слух постепенно возвращается. Умбра слышит стук сердца – ритм шагов по гулкой мостовой.

– Далеко ещё?

– Почти пришли.

Нужды больше нет, и рука Вязги отпускает её ладонь. Умбре больше некуда пойти. Она и помыслить не могла, что останется во Внутреннем круге на ночь. Сомнений нет: в отношении бездомных у гиен особый приказ. Тюрьма и городская больница скоро будут заполнены. Проще избавиться от возможного переносчика хвори, чем кормить его или тратить лекарства.

Умбре нужна передышка.

Несколько минут отдыха – дать сердцу уняться – и, возможно, разговор с Петлёй, чтобы решить, что делать дальше. Братья знали тайные ходы, но все они вели во Внешний круг – по воде ли, под землёй… Из Внутреннего должны быть свои пути. На поверхности лежит только часть Клифа – того города, который знают добродетельные граждане. Они никогда не видели Изнанку, ревностно хранящую секреты.

…В одной из тёмных подворотен Вязга ныряет под железную сетку, придерживает колючий край, и Умбра следует примеру.

Они оказываются в глухом заднем дворике. Три стены без окон слепо пялятся друг на друга. Крыльцо завалено корзинами и ящиками, похожими на те, что высятся горой во дворе Крепости.

Умбра сглатывает. Пересохшее горло саднит после долгого бега.

Особый стук в дверь – она запоминает на всякий случай – и засов щёлкает с той стороны. Вместе с Вязгой они входят в брошенный дом. За порогом перешёптываются половицы.

То, что это заброшка, становится ясно сразу. Её новые хозяева – пиявки – жмутся друг к другу, сидя на матрасах и тряпье, постеленном на пол. Десяток человек Умбра насчитывает в комнате – туда ведёт короткий коридор. Истинные знают, сколько ещё прячется в кухне. Из-за ширмы доносится надрывный кашель. Вязга скрывается там, оставляя гостью на попечение старшей сестры.

Умбра не сразу узнаёт Петлю – не просто худую, как щепка, а болезненно-тонкую, со смятым, как бумага, лицом и запавшими глазами. Она выглядит лет на двадцать старше Вязги, хотя на деле их разделяет семь. Волосы на голове совсем редкие; видны островки белой кожи. У рта краснеют гнойные нарывы.

– Это ты. – Петля с трудом шевелит губами. – Снова принесла одеяла? Или пожрать? Так вроде нет, руки-то пустые… Чего хочешь?

Умбра не понимает, серьёзный это вопрос или горькая насмешка. Она отступает, делая шаг назад – на всякий случай. Пристальнее вглядывается в пиявок, пытаясь увидеть на бледных лицах признаки болезни.

– Вы давно тут, среди нутряков?

– Тебе зачем знать-то? Радуйся, что не среди вас.

– А хозяева?..

– Уехали, бросили, сгинули, – Петля пожимает плечами, – какая теперь разница? Это наше место. Иди в своё.

– Не могу. Мосты подняли, во Внешний круг не сбежать.

– Плохо дело, подруга. Застряла, значит, с нами-то, – смешок переходит в приступ сухого, надрывного кашля. – Боишься меня?

Петля шагает навстречу. Умбра отступает в коридор.

– Когда ты заразилась?

– А ты любопытная, как погляжу. Всё возьми да и выложи… Вязга!

– Чего? – тот откликается нехотя. В кухне гремит посуда, тонко звякает ложка, падая на пол.

– Когда я в Латунке-то была?

– Третьего дня!

– Значит, так.

Умбра не верит ушам. Выходит, не помог карантин: зараза гуляет по городу. Расползается, как змеиный клубок. Опоздали. Людей сжигали зря, теперь весь город превратится в Латунку…

– Ты была у лекаря?

Петля хохочет. Так же надрывно, как и кашляет.

– А ты? – она склоняет голову на бок. Проводит по щеке ногтями, срывая гнойные корки, отчего становится похожа на странное насекомое во время линьки. – У многих докторов-то за свою жизнь была? У внешников всё просто: не лечит брага или настойка из огницы – вылечит топор. А тут… На таких, как мы, не тратят пилюли. Что толку-то? Бросают на корм гиенам. У них будет мно-ого забот в ближайшие дни, – протягивает она певуче и хрипло.

Умбра не уточняет, у кого именно: врачей или жандармов. Очевидно, что и у тех и у других. Миножьей хвори без разницы: чешет всех под одну гребёнку, не разбираясь.

– А Вязга?

– Чего Вязга-то?

– Ну, он же от тебя… И остальные тоже.

– Он крепкий, – отрезает Петля. Скребёт голову. Её движения становятся рваными, суетливыми. Умбра вспоминает Каллиму, и желудок – на счастье, пустой —сводит в болезненном спазме. – Хоть и младший, а крепче меня. Оставайся, если хочешь. Верну долг одеялом. И сухарь лишний найдём.

Умбра качает головой.

– Мне в Крепость надо. Твои знают тропы? В обход мостов.

– Не-а, Змеевы сыны знают. Но тебе к ним не надо. И домой тоже.

– Почему?

– Ещё не поняла, рыбёшка? Она в тебе. – Петля улыбается сквозь боль; сукровица выступает из лопнувшего волдыря и течёт по подбородку. – Она уже в тебе.

☽ ⚓ ☾

– Есть в тебе что-то, – произнёс он задумчиво. Пока ещё чужак, без пяти минут Скат.

Невена хмыкнула.

– И что это?

Они шагали по улицам Стального квартала – не рядом, как добрые знакомые, а на расстоянии чуть большем, чем длина протянутой руки. Так спокойнее. Сохранялась иллюзия, что она… что? Вырвется или убежит? Даст отпор при случае? Вряд ли. Но иллюзии – вещь коварная, в отличие от уверенности. На них долго не проживёшь – как на одной воде без пищи.

Внешний круг спал. В редких домах горели огоньки; заводские трубы выдыхали дым с лепестками сажи.

– Пытаюсь понять. Честность или… кор саат. Говоришь как есть. Не пытаешься показать себя с лучшей стороны. Многие врут или приукрашивают: на словах разливаются морем, а на деле – сухой плевок.

– Сурово ты.

– Как есть.

– Что значит это слово?

– Кор саат? Чистое сердце. Правдивое. Легко с таким жить. Говорят, ложь надо запоминать, в себе носить, а правда – уже часть тебя.

– Та-мери говорят?

– Да.

Она вглядывалась в лицо, скрытое под тенью капюшона. Резкий профиль, хищный нос с трепещущими крыльями. Он словно принюхивался к чему-то, пытаясь вытянуть из дымного клубка нити других ароматов.

– Ты из них? Полукровка? – высказала догадку вслух.

Но нет, он покачал головой:

– Родился в Ласере, много путешествовал. Мастер обучил языку. Он знал много обычаев… и не только. Мы обошли с ним полсотни островов – Окраинных в том числе. От нуля до тридцатого меридиана.

– Он погиб?

– От болезни. Или проклятия, как сам считал.

– Извини, не стоило…

– Брось. Меня, как видишь, оно не коснулось.

– Повезло.

– Я не верю в проклятия.

Они нырнули в узкий лаз под внешней стеной. Окраины Клифа были темны и невеселы. Над головой раздалось гуканье – болотным совам тоже не спалось.

– Иногда они верят в нас, – сказала тихо Невена. Совсем скоро она увидится с Крепостью.

☽ ⚓ ☾

Умбра снова бежит.

Петляет в темноте, как слепая кошка. Она плохо знает верхние кварталы к западу от Седьмого моста, и всё, на что может уповать, это удача.

Зря обмолвилась про лекарство. Пожалела Вязгу и других детей, предложила помощь. Каллима в спешке не сказала, какая доза нужна. Ложка? Полстакана? Или нескольких капель достаточно? Из чего сделана та настойка цвета дёгтя, что выжигает заразу?

Теперь никто не узнает.

Склянка разбита: осколки рассыпаны по доскам. Пиявки – те, кто в добром уме – лакают с пола. Обезумевшие мычат и бьются лбом о стену. Столько боли, столько тупого, бессловесного страдания в этих звуках, что сердце рвётся на части.

Умбра знает, что Петля права. Вязга касался её и не раз: держал за руку, уводя с моста… И позже, когда сама Петля выбила из пальцев флакон, пытаясь отнять.

И что в итоге?

Спасения никому не досталось.

Быть может, Каллима ошиблась. Она всё же гадалка, а не целительница. Что, если подарок бессилен против хвори? Есть ли в природе чудо, панацея?.. Кажется, так врачи называют волшебство. Слово имперское, сложное. Не на язык – для понимания. Непросто веру уложить в пилюлю размером с ноготь или даже шприц с острой иглой. Умбра родилась в Запретном квартале: её пластырем был подорожник, а бинтами – оконная марля. Ещё кое в чём Петля оказалась права: ей не приходилось обращаться к практикующим врачам. Болячки заживали сами – им требовалось только время, – вшей она травила, а больное горло не стоило забот. От таких, как она, всё отскакивало: остальные в Братстве подтвердят, они из того же теста слеплены.

Оттого и сейчас Умбра не верит. Понимает умом, что должна заразиться, а сердцем знает: только не я, не со мной, не сегодня.

В Крепости они часто прибегали к «чур, не я!», когда дело доходило до серьёзных вещей вроде мытья посуды. В комнатах друг друга не хозяйничали: каждый убирался у себя, – но в коридорах нужно было наводить порядок. Ставить блюдечко с молоком на подоконник – для Улыбаки. Бросать за порог мослы – для Костегрыза. Следить, чтобы дверь во флигель была заперта, чтобы не пришёл Офицер, которого все боялись…

Они жили бок о бок со скованными и потому чувствовали себя такими живыми, наполняя междустенье Крепости смехом и руганью, играми, спорами, древними байками и жуткими песнями. Запахами, шагами, собой.

Умбра переходит на шаг.

Затем вовсе останавливается, кладёт ладони на ближайшую стену и прислоняется горячим лбом к холодному камню. Слышит, как он пульсирует в глубине, разгоняя кровь между кирпичными блоками.

Хочется заплакать, но слёзы не приходят. Глазам сухо и горячо, будто вся влага внутри кончилась. Когда она пила в последний раз?..

Она бы согласилась сейчас на колодезную муть – да что угодно! Ещё бы песню плеснявке спела в знак благодарности.

Но она здесь.

А они все – там. Пятеро, с кем связана корнями. Умбре больно, как если бы корни выдирали из земли. На что годно такое дерево?

Только на растопку – в печь бросать, когда осенняя стынь одолеет.

«Зима скоро», – сказала Эула перед тем, как они расстались. Снег-пепел она уже видела сегодня. Он не таял, просто садился на камни. Жалил кожу подобно мошкаре.

Если она не может вернуться к своим, значит, вернётся в салон Каллимы.

Всё просто.

Умбре нечего терять. Если столкнётся со скованной хозяйкой – пускай. В тёмной комнате за занавеской могут прятаться другие фиалы с настойками. Это единственный способ. Она не может прийти к Эуле сейчас, чтобы разузнать о Змеевых сынах, с которыми водил дружбу Скат. Если младшая Осинка заразится – Умбра себе не простит.

Глубоко вдохнув, она отталкивается от кирпичной стены. Когда принимаешь решение, становится легче. С выбором приходят и силы, чтобы совершить задуманное.

Всегда так было.

И будет.

Пока есть она. Одноухая девочка. Невена. Умбра.

«Уходи, – сказал Вязга с кухонного порога, глядя, как осколки разлетаются по полу. – Я-то хотел как лучше… Уходи».

В этом его суть, которая не изменилась. Всегда была чище, чем у сестры. Кор саат. Она вложила в его ладонь последнее, что осталось от Каллимы, – ноготь-оберег на тонком шнурке. «Слово на нём крепкое, земля не позовёт…»

Насчёт своего сердца – и зова земли – Умбра уже не уверена. Видимо, пришло время испытания.

☽ ⚓ ☾

Умбра чувствует себя тенью. Плоской, невыразительной, бесформенной. Она сливается со стенами домов и пятнами черноты на тротуарах. Движется бесшумно, избегая света фонарей. Многие из них разбиты – свет ушёл. Теплится за ставнями.

Гиены патрулируют Внутренний Круг. Тушат редкие пожары. Загоняют буйных под крыши и рисуют знаки. Улицы с заражёнными домами перекрыты бетонными блоками. Конечно, они никого не удержат – просто служат предупреждением. Завтра совет снова соберётся в ратуше, имея на руках цифры, а в сердцах – страх.

Он сейчас повсюду. Внутри и снаружи. Умбра прикладывает руку к животу: именно там гнездится её страх. Почему-то она всегда – сколько себя помнит – представляла его живым, вещественным: не червь и не паук, а нечто среднее, похожее на сколопендру со множеством лапок, скребущих, щекочущих, неугомонных… Иногда чудище затихало и сворачивалось клубком, чтобы уснуть на время, а, проснувшись, в голодной ярости впрыскивало под кожу яд. Жгучая отрава разгоняла кровь и заставляла бежать при малейшем признаке угрозы. Между вариантами «бей» и «беги» Умбра всегда выбирала последний.

Или почти всегда.

Бег отнимает много сил, в этом его главный недостаток. Если бы у неё выросли крылья, как у чаек, она бы давно перелетела мосты и оказалась в Крепости. Но такое бывает лишь в сказках про колдуна и деву-лебедь. Ёршику не нравилось, а Умбра любила такие истории. Ей казалось, что красота не идеальна, не выверена, не стройна, и нет смысла требовать от неё чего-либо. Всякая красота прячется в создании: глиняной фигурки с руками-веточками, или ожерелья из мелких ракушек, или вот платья, которое скроено и сшито с любовью… И так же легко красоту можно разрушить. Разделить целое на части, как осколки витражей на мостовой. Перестанут ли они быть красивыми? Быть может, для кого-то…

Жизнь полна случайностей – редких событий, непредсказуемых и пугающих, как чёрные лебеди среди белых братьев. Но Умбра знает, что эти события иногда приводят к удаче, подталкивают в верном направлении, как тот тайник, что привёл её к Скату. Каллима говорила, все нити связаны: дёрнешь за одну – потревожишь другие; крепкие вытерпят, слабые порвутся.

Люди – как нити.

Шёлковые или шерстяные, гладкие или путаные. Белые, красные, цвета морской волны, как любил говорить Карп, или вобравшие в себя несколько оттенков за долгую жизнь. Каллима в представлении Умбры была тёмно-фиолетовой, как спелая слива. Сладкая, с ядовитой косточкой в сердце. Она верила в проклятия – и проклятие её убило.

Умбра замирает на пороге, прежде чем опустить ладонь на дверную ручку. Оглядывается. К счастью, позади никого. Верхняя улица Хребта погружена во мрак: белых знаков здесь нет, но двери заперты. Горожане спят или молятся Истинным в ожидании завтрашнего дня.

Раз, два, три.

С третьим ударом сердца она входит в дом, из которого бежала в панике, уже готовясь к чему-то запредельному и смиряя ум, как учил её Скат.

«Дыши на четыре счёта и повторяй про себя то, что помогает».

«А что помогает?» – спросила она тогда.

«Это личное, у всех по-разному. Нет какого-то общего заклинания. Кому-то достаточно фразы «я жив», чтобы преодолеть смерть».

Он говорил именно так. Нельзя победить смерть, но можно её преодолеть. Иногда Умбре казалось, что она понимает Ската; иногда – что ей только кажется.

«Мой страх остался снаружи».

Она перешагивает порог. Внутри тепло. Темно. Свечи давно погасли, но аромат благовоний ещё растекается в густом воздухе.

Умбра вытягивает руки, проходя на ощупь несколько шагов. Здесь явно не одна комната – больше. Но Каллима осталась там, где принимала гостей: раскладывала карты, связывала нити в узелки… Умбра не хочет видеть тело.

«Мой страх остался…»

– Нет, – её перебивает тонкий голосок, – твой страх всегда в тебе, глупая. Нельзя же за порогом оставить голову и войти без неё. Хотя… – девочка хихикает. – При желании всё можно.

– Ты кто?

Умбра отшатывается и больно ударяется плечом. Невидимая собеседница ходит рядом: деревянные башмачки стучат по полу. Она что-то распевает себе под нос. Похоже на стишок или считалочку, но явно незнакомую.

– Я дочь хозяйки, а вот ты, – слова будто палец, тыкаюший в грудь с недетским высокомерием, – кто такая?

– Умбра.

– Зачем вернулась? Всё ходят и ходят тут… Матушка сердится. Много дураков приходило к этой… самозванке, которая хозяйкой себя считала. Как бы не так! – Презрение какое-то деланое, ненастоящее. Как реплика в театре, заранее отрепетированная.

– Она умерла? – севшим голосом спрашивает Умбра, сама не понимая зачем. Этот диалог кажется чистым безумием, так что… Терять нечего.

– Ну как… ходит тут. Держится пока. От матушки прячется. Если захочешь позвать – вернётся. Но скоро уйдёт, всё равно её выживем.

– Куда?

– Ну ты и правда глупая! Кто ж расскажет? Мы бы не сидели тут, если бы знали, что там. Или сидели… – девочка обрывает саму себя, – если там хуже.

– А вас… тут много? – она задаёт вопросы осторожно, стараясь не рассердить маленькую хозяйку и понять как можно больше. Встречаться с «матушкой» Умбре не хочется.

В главной комнате хлопает дверца. Звук зажигающейся спички. Крошечное пламя расцветает на столе, нервное и дрожащее, оно стремится снова исчезнуть. Неповоротливая тень, горбатая, скрюченная, скрывается за занавеской.

– Это Огарок. Ходит тут, зажигает… Не умеет больше ничего, – башмачки снова топают, от порога к столу.

– Нет, подожди! Не гаси свечку. Пожалуйста.

Девочка медлит. Держась за край стола, складывает губы, готовится задуть огонёк.

Теперь Умбра может её разглядеть. Бледная, лет восьми или девяти, с пушистыми светлыми волосами, заплетёнными в две тонкие косы. Взгляд тяжёлый и тёмный – ни зрачков, ни радужки. Маленький нос и пухлые щёки; на левой скуле темнеет кровоподтёк. Брови капризно нахмурены. Одета маленькая хозяйка в ночную сорочку до пят – с кружевными оборками по краю подола и рукавов. На плечи наброшена вязаная шаль – слишком большая для девочки, явно принадлежащая матери.

– Ну, что смотришь? Никак вы к ночи не привыкнете, сразу за свечи и лампы хватаетесь. Глупые.

Сжалившись над гостьей, ворчунья отходит от стола, не погасив огонь. Тук-тук. Занавеска качается.

– Спасибо, – выдыхает Умбра.

– Огарок тебе не покажется. Он у нас стеснительный. Утопили горбуна в канаве, он теперь мёрзнет, костями гремит, огонёк ищет.

– А почему не ушёл?

– Матушке должен. Как и все остальные: Пастырь, Раззява, Скрипач со второго этажа… Жильцов в доме полно. Только они все старые и не разговаривают. Мне-то всего… – Она загибает пальчики. Хмурится. Сбивается. Начинает заново. Топает ногой.

– Видишь?! Я тоже начинаю забывать. Скоро буду как они, бессловесной… Ни сердца, ни имени – ничего.

– Не говори так. Должен быть кто-то, кто тебя помнит.

– Мы с матушкой вдвоём жили, соседи не в счёт, я их почти не видела! – Башмачок топает с досадой. – Теперь есть ты.

– Я ведь имени твоего не знаю.

Девочка размышляет. Хмурит лоб. Буравит гостью неживыми глазами.

– Ясвена. Матушка говорила, отец был родом из Сурда, восточной про-вин-ции, – по слогам деловито проговаривает она.

– Да, знаю, – кивает Умбра, – это далеко, на континенте. Вторая по размеру часть империи.

– Так ты не глупая, что ли?

Если бы перед ней стоял живой ребёнок, она бы рассмеялась.

– Глупая. Но кое-что знаю. Наши имена похожи: я Невена.

– И что это значит? Мне говорили, что «ясва» – это слёзы. Я долго плакала, когда родилась… и матушка решила так.

Умбра качает головой.

– Моя мама умерла в тюрьме, я её не помню. Некому было объяснять. Я выбрала другое имя, – говоря, она осторожно приближается к столу, – и другую семью.

Умбра отводит взгляд от Каллимы, распростёртой на полу. Она лежит лицом вниз, густые чёрные кудри укрывают плечи беззвёздным покрывалом.

Она понимает, почему длится разговор: маленькой хозяйке здесь попросту скучно – одной или в окружении других скованных, немых за давностью смерти. Ей, как и всякому ребёнку, нужна компания. Как Вязге тому же… Перед глазами всё ещё стоят его острые глаза и оберег, зажатый в пальцах.

– Ясвена, – начинает она, думая, как не разгневать девочку, – можно мне взять несколько вещей?

– Из дома? Ты что, глупая воровка? – Каблучок стучит громче прежнего.

– Нет! Вернее, да… Моя семья – мы называем себя братством – иногда крадём у богатых людей, чтобы выжить. У нас нет семей, только мы… друг у друга. В город пришла болезнь, а тут, – она указывает жестом на ящички, – должно быть лекарство.

– Самозванка сказала? – Ясвена фыркает. Она движется от стены к стене, пританцовывая, легко, будто не касаясь половиц, но башмачки чеканят ритм: тук-тук, тук-тук-тук…

– Она была моей подругой. Не стала бы врать.

Танец обрывается.

– Глупая. Не с теми дружишь. Ничего не получишь! А узнает матушка – явится тотчас и душу вынет. Вот так! – Она распахивает шаль на груди, и Умбра немеет. По белой некогда сорочке расползается пятно засохшей крови. Клетка рёбер сломана: там, где должно быть сердце, – пусто. Прямо сквозь плоть на краю раны продета булавка: брошь в виде пятилистника сирени свисает на лоскуте кожи.

– Я пыталась, – девочка вдруг шмыгает носом, – подлатать дыру, сделать красивее… Не вышло.

– Это она сделала? – Умбра не узнаёт собственный голос, хриплый и чужой. Она шагает к Ясвене и опускается рядом на корточки. – Она тебя тут силой держит? Как остальных?

Будь перед ней живой ребёнок, она бы обняла, прижала, обогрела, утешила – насколько хватило бы сил. Вернее, раньше… Не сейчас. Теперь она опасна для живых, пока не вытравит заразу.

– Матушка очень сильная. В сердцах её сила, в крови… В проклятьях. Они держат. Башмачки тяжёлые. Отдашь мне свои? Давай меняться!

– Хорошо. Только помоги мне, Ясвена, – она понижает голос, переходя на шёпот, – вместе мы справимся.

Умбра видит, как раздувается край занавески. Пламя свечи дрожит. Из-за стены доносится зевок. Клацают зубы. Кто-то хныкает. Раздаётся мелодия – грустная, раздирающая душу нота, рождённая от прикосновения смычка и струн. Дом Каллимы приходит в движение, вздыхает, вбирает в себя шорохи и скрипы, чтобы отдать их сторицей.

– Нельзя! – Башмачный стук как приговор. – Глупая, глупая! Смотри, что ты наделала, они её разбудят и всё расскажут! Беги теперь, пока можешь.

– Не могу! – После затишья, к которому Умбра привыкает, думая, что подобрала ключик к маленькой Ясвене, её снова захлёстывает паника. – Мне нужно лекарство.

– Забирай, всё забирай! – Ящики распахиваются сами, дверцы хлопают, гул нарастает. – Она идёт!

Ясвена бледнеет, становится прозрачной – сквозь неё виден огонёк свечи. Воска почти не осталось, он мягкими наплывами украсил скатерть. Ещё чуть-чуть – и погаснет. Насовсем.

Умбра ощущает себя зверем, мечущимся в клетке. Что будет, когда придёт охотник?.. Смерть Каллимы была мучительной и жестокой. Сердце стучит, как недавно девичьи башмачки. Тук-тук-тук.

Она хватает склянки наугад, надеясь не ошибиться ящиком, и прячет их в карманы платья.

– Да беги скорее, глупая!

– Идём со мной! – Умбра протягивает ладонь.

Кто-то счёл бы её безумной. Люди говорят, от прикосновения скованных наступает мгновенная смерть. Или их проклятие передаётся живому. Но это байки.

Ёршик утверждал, что Соня, который приходил по ночам, дотрагивался до него и не раз. Холодно. Страшно. Но терпимо, если выждать. Ничего плохого с ним не случилось.

Если Ёршик пережил – сможет и она.

Доски под ногами ходят ходуном. Стёкла вылетают с дребезгом, усыпая пол осколками. Порыв ветра гасит свечу, и комнату проглатывает тьма – полная и окончательная. Истинная, властная хозяйка, не знающая полумер. Голодная и тихая, она умеет ждать…

Неживая ладошка, холодная на ощупь, словно медуза, тает между пальцев.

– Глупая, – говорит Ясвена напоследок, но не высокомерно, а с жалостью. Она уходит, её больше нет. Лишь бы успела, спряталась от гнева «матушки».

Умбра спотыкается и спешно, почти на четвереньках, добирается до двери.

– Киа эне, каи-рай.

Она оборачивается через плечо, зная, что это Каллима. Не Хозяйка в её изломанном теле, а отголосок настоящей видящей. Она называет её «беглянкой», как и раньше.

– Киа ора, те-ваку, – на ресницах застывают слёзы. Горько желать жизни тому, кто уже мёртв. – Хаэре.

«Уходи».

Слово переходит от одного к другому. По цепочке. Сказанное Вязгой, подхваченное Умброй, отданное Каллиме. Скат говорил, что та-мери верят в «мир, следующий за смертью». Или множество миров, через которые путешествуют души. Если так – им обеим пора.

Дом сотрясается от основания до черепичной крыши. Выплёвывает Умбру. Она чудом успевает скинуть туфли с ног – старые, но крепко сшитые, целые. Падает с крыльца, босая, ползёт на коленях вдоль улицы, пока не утыкается лбом в мокрую брусчатку. Хозяйкина сила – ничто за стенами. Не догонят, не настигнут проклятья.

С неба накрапывает дождь, и капли бегут по щекам. Вода остужает кожу; мышцы горят огнём. Умбре кажется, что вместо крови по жилам течёт кипяток. Перед глазами темнеет. Она сделала что могла: у Ясвены теперь лёгкие башмачки, мягкие… Больше не стучат.