В огромном мраморном и безвкусном вестибюле гостиницы было тихо и прохладно. Андрей вышел из лифта и повернул налево, туда, где над глухой дубовой дверью светилась надпись «Садко». Так назывались валютные магазины, которых было несколько по Москве и в которых иностранцы за твердую валюту могли купить продукты и вещи, в обычных магазинах не продававшиеся. Самый большой был на Большой Тифлисской, этот, в «Фремдгасте», был поскромней, но все равно манил простых безвалютных московских жителей богатством выбора. Собственно, выбор в «Садках», как их называли, ничем не отличался от выбора в любом питерском супермаркете – но для НР это было изобилие.

Андрей двинулся вдоль полок, складывая в корзинку то, что собирался отнести сегодня вечером к Ковалевым: две литровые бутылки очищенной «Московский», блок «Бранденбурга», банку консервированной ветчины – нет, пожалуй, две банки, с продуктами у них туго, а застолье, кажется, планируется многолюдное. Так, теперь пару упаковок сардин, три лимона, большой килограммовый пакет витых разноцветных итальянских макарон – смешно дарить макароны, но тут это нормально, это для них экзотика, такие в обычных магазинах не продаются. Теперь что-нибудь сладкое, вот хотя бы эти рулетики, тоже побольше. Вроде все.

Расплатился и вышел из гостиницы. Пакет оттягивал руку, но Андрей решил пройтись пешком: арбатские переулки были очаровательны своей кривизной и непредсказуемостью линий, если не считать этого жуткого Нового Арбата – широченного, прямого как стрела, прорезанного сквозь половину этой части города проспекта, застроенного громадными помпезными зданиями. Андрей повернул направо и мимо Манежной двинулся в сторону Воздвиженки, пересек Бульварное кольцо, минуя Новый Арбат, через всю ширину которого тянулся громадных размеров, черным по желтому, лозунг «Не думай, что твой народ может сделать для тебя. Думай, что ты можешь сделать для своего народа». Свернул на Старый Арбат и через несколько кварталов – направо, в переулок Пауля Рорбаха, бывший Новопесковский, где жили Ковалевы. Поднялся на третий этаж по обшарпанной лестнице, морщась от неприятного запаха, и позвонил.

Открыла ему Маша, и он сразу оказался в том мире, который любил и ради которого, а вовсе не в архивы и ездил в Москву, хотя даже себе боялся в этом признаваться. Это дивное тепло московских домов! Нет, в Петербурге мы это уже потеряли, думал растроганно Андрей, целуя Машу, обнимая Павла, прижимая к себе повисших на нем детей, раскланиваясь во все стороны с полдесятком полузнакомых и незнакомых, столпившихся в маленькой прихожей встретить необычного гостя.

Полумрак, запах пыльных книг и старой мебели, женщины в длинных мягких юбках, по последней московской моде, Павел – вечный диссидент – конечно же, в джинсах, улыбается, что-то говорит, куда-то тащит.

– Тут у меня… – вырывался Андрей, – вот, к столу…

– Спасибо, спасибо большое, – говорила Маша, принимая пакет.

– Андрей, ты нас балуешь! Ну, зачем эти подарки? Как будто мы тебе без подарков не рады.

Но видно было, что пакет, особенно блок «Бранденбурга», доставили ему удовольствие, да и гости, видя все это великолепие, почтительно примолкли.

– Ой, какие смешные макароны! – воскликнула одна из женщин, молодая, в пестрой юбке и белой льняной блузке, с ниткой странных крупных бус на шее.

– Это Эльза, – представил Павел, – Машина сослуживица.

– Здравствуйте, Эльза, – улыбался Андрей, – какие у вас бусы красивые. Из чего это?

– Из бумаги! – вспыхнув от удовольствия, ответила Эльза. – Я сама такие делаю.

– Неужели? Должны хорошо продаваться.

– Ну что вы, – почему-то смутилась Эльза. – Я для подруг делаю.

– Это Даша, познакомься, это Виктор, ее муж, мы с ним вместе работали в Сибири, это Петр Сергеевич, это Наталья, его жена, – представлял присутствующих Павел.

– К столу, к столу, все голодные! – позвала Маша.

Постепенно бестолковый шум приветствий и разговоров стал стихать, гости потянулись в комнату и стали рассаживаться. Протестующего Андрея усадили во главе длинного придвинутого к дивану стола, спиной к стене, лицом к окну, Маша села на другой конец, остальные гости расселись по обе стороны, слева на диване, справа на стульях.

В тонкостях энэровских имен Андрей учился разбираться долго, и до сих пор до конца это искусство не постиг. Были, конечно, простые случаи: номенклатура старалась называть своих детей именами, стилизованными под немецкие или в крайнем случае под древнеримские, и если вас знакомили с Эльзой или Генрихом, можно было довольно уверенно сказать, из какой семьи те происходят. Чуть сложнее было с какими-нибудь Павлами, Юлиями или Клавдиями обоего пола: вроде как древнеримские, то есть правильные, государственные, звонкие, но при этом все-таки не немецкие, и непонятно – это легкая фронда или просто имя понравилось. Еще хуже было с исконно-русскими, они же греческие: Анастасии и Марии, Василии и Ксении – скорее всего, родители фрондеры, но пойди пойми, просто за Россию или еще и против Рейха… А тут еще и постоянный бунт детей против родителей, так что какой-нибудь тридцатилетний Ганс вполне мог оказаться отпетым диссидентом и имени своего мог стесняться. На этом запутанном фоне приходилось радоваться своему собственному имени, которое, как сказал Андрею несколько лет назад Ковалев, было «вполне нейтральное».

Под общий гомон, под звяканье стекла и вилок Павел и еще один гость – кажется, Петр Сергеевич – быстро и сноровисто разлили водку в разномастные рюмки и стопки. Две дамы поотмахивались, но больше для виду, и Павел, привстав – встать в полный рост не давала ему книжная навесная полка, под которой он сидел, – и подняв рюмку, начал было говорить тост. Но его тут же прервали, закричав, что нечего тут говорить, и так все ясно, надо пить за дорогого гостя – и потянулись к Андрею чокаться. Андрей запротестовал было, но вовремя вспомнил усвоенную пару лет назад от одного москвича мудрость: если за вас пьют, Андрей, то надо сказать спасибо и больше ничего ни в коем случае не говорить. И смирился.

Выпили. За столом на несколько секунд наступила та благоговейная тишина, которая всегда наступает после первой рюмки. Слышен был только стук вилок по тарелкам, да как кто-то из гостей лил себе в стакан воду. В этой тишине Андрей, прожевав кусочек селедки, поднял глаза и прямо перед собой через окно увидел на крыше противоположного дома громадный лозунг – «Партия и армия – стальные опоры Рейха!». Буквы были метра по два высотой, с виду – железные, темно-серые, квадратные…

– Андрей, не пугайся, – нарушил тишину Павел, перехватив его взгляд. – Во-первых, буквы из фанеры, а во-вторых, единственная опора Рейха, да и та шаткая, это наше любимое гестапо. То есть, пардон, эсэнбэшники.

– Точно, – вмешался мужчина в коричневом свитере, сидевший слева от Андрея. – Наша партия – это давно уже компания старых маразматиков либо карьеристов, а армия – куча дармоедов.

– Все-таки я не понимаю, – Андрей благодарно кивнул, принимая из рук соседки справа миску с салатом, – для кого они эту надомную пропаганду пишут?

Гости рассмеялись, мужчина в свитере хмыкнул:

– Так нельзя сказать – надомная. Надомная – бывает работа, а пропаганда бывает монументальная. А пишут они ее, Андрей Петрович, для себя, потому что с такими большими буквами на каждой крыше им не так страшно.

– Ерунда, Ванюша! – врезался мужчина в пиджаке, сидевший в дальнем конце стола. – С чего бы им бояться? Не путай гостя, ему в наших делах и так разобраться сложно. Они эту монументальную пропаганду строят для быдла, потому что быдло всему верит.

Андрей знал по опыту, что едва в разговоре появляется это самое быдло, как не миновать громкой ссоры, иногда и до драки доходило, поэтому сказал быстро и громко:

– Меня учили, что между первой и второй…

– Правильно! – закричал Павел. – Петр Сергеевич, разливайте на вашем конце!

– Значит, вы знаете пословицу, – удовлетворенно отметил пиджак, – между первой и второй перерывчик небольшой.

– Чтобы комар не пролетел! Первый промежуток не превышает двух минуток! – посыпались варианты.

– Господа, мне вчера рассказали гениальный вариант, – сказал свитер, но его не слушали.

– За что пьем?

– Мне не наливайте!

– Дайте рассказать, – кричал свитер и, добившись наконец относительной тишины, изрек: – Между первой и второй надо обязательно успеть выпить еще одну!

Общий хохот был ему наградой, рюмки взлетели, все норовили чокнуться со всеми: пили второй тост, который произносился редко, но который все знали. Тост звучал: «Чтоб они сдохли».

– А кто этот Рорбах? – спросил Андрей, закусывая. – Ничего о нем не знаю.

– Да был такой, – отмахнулся Ковалев. – Считал Россию искусственным государством, говорил еще до Первой мировой, что ее можно и нужно разделить – как апельсин на дольки – на исторические и национальные области. Мол, это можно сделать бескровно, не разрезая и не раня, потому что дольки, мол, просто сложены друг с другом и ничто их вместе не держит.

– И что за области? – спросил Андрей.

– Точно не помню, по-моему, обычные: Финляндия, Польша, Бессарабия, Прибалтика, Украина, Кавказ, ну, Туркестан еще, кажется.

– Ну что ж, – хмыкнул Андрей, – если сюда добавить еще и НР с ДР – получится почти современная карта. Ваш Пауль как в воду глядел…

– Думаешь, нам приятно жить в переулке имени этого негодяя? – возмутилась Маша. – Какое было милое название – Новопесковский… И кому мешало?

– Им же все надо переименовать!

Разговор постепенно переставал быть общим, стол дробился на пары и группки, все говорили одновременно, и над столом воцарился тот ровный дружелюбный гул, который так любят слышать хозяева и который неопровержимо свидетельствует: вечер пошел, гостям хорошо.

– Как вам нравится последнее решение Басманного суда?! – возмущенно кричал свитер. – Полицейский, застреливший прохожего, арестован и осужден. Но суд принял аргументы МВД, отказавшегося платить компенсацию жене, так как – цитирую – «работник органов правопорядка, совершивший преступление, в момент совершения преступления перестает быть работником органов правопорядка, и следовательно, МВД не несет ответственности за его действия». А?!

– Да, изящно, – сказал пожилой. – Налить вам еще, Андрей Петрович?

– Андрей, – полная дама, сидевшая рядом с седоватой и худощавой подругой, повернулась к Андрею, прервав явно очень увлекательный разговор, – вот у вас квартира сколько метров?

– Метров? – переспросил Андрей.

– Ну, квадратных метров.

– Не знаю, – растеряно сказал Андрей, – много наверное.

– Ну, как можно не знать? – вспыхнула соседка. – Вы же квартплату с метража платите?

– Кварт… а, налог! – догадался Андрей. – Нет, с полной стоимости.

– Ну, все равно. Сколько метров, хоть примерно?

Андрей представил себе свою квартиру, мысленно сравнил с той, в которой сидел…

– Ну, больше этой… наверное, раза в четыре… или в пять.

– Вот, видите! – торжествующе сказала соседка, непонятно к кому обращаясь. – Конечно, когда у них квартиры по двести метров!

И правда, Андрей никогда не мог понять, как западные ухитрялись жить в такой тесноте. Даже двигались они как-то по-другому, скупо и экономно, поворачиваясь боком, огибая и проскальзывая между, используя полностью весь небольшой объем свободного места. Стенные шкафы, ящики в диванах и табуретках, углубления в стенах, все, чтобы увеличить объем, использовать до конца площадь, втиснуть и втиснуться. Андрей почему-то вспомнил, как он впервые встретился с Дитером и как тот достал бутылку из дивана. «Консультация!»

В тот раз – это было лет пять назад – Андрей приехал в Москву без особого даже дела, скорее по привычке, хотя и изображал перед отъездом необычайную озабоченность, хлопотал и ходил нахмурившись. (Лева, мгновенно разглядев наигрыш, спросил, ухмыляясь, уж не завелась ли у Андрюшеньки в Москве пассия… Впрочем, подобными игривыми вопросами он сопровождал все поездки Андрея и в Москву, и в любые другие города.) В поезде, правда, Андрей признался самому себе, что поехал, просто потому что мог поехать. За полгода до того он получил, наконец, долгожданную и вожделенную пятилетнюю многократную визу. Другие вот не могут, а его, Андрея, пускают в НР сколько угодно – просто сел в поезд и наутро оказался в Москве.

В институте он, как обычно, первым делом зашел к директору, был встречен и обласкан, вручил обычные сувениры, и там, между делом, директор попросил его об одолжении. Дескать, есть такой Дитер Васильевич Лобанов, из тех самых Лобановых, немолодой уже человек, так вот не может ли Андрей заехать к нему домой для консультации и заодно передать важное письмо? Андрей согласился, хотя фамилию эту слышал впервые, из каких таких тех самых – не понял (не может ведь быть, что из тех самых?), и что за консультация такая – постеснялся спросить. Поехал, предварительно позвонив и получив по телефону подробные инструкции, как добраться.

Лобанов жил на юго-западе Москвы, в двух шагах от метро «Бородинская», в симпатичном кирпичном доме. Дом этот, пятиэтажный, желтоватого кирпича, стоял, полускрытый густой зеленью, и явно выделялся среди соседних – высоких, белых и бетонных. Дом явно относился к категории улучшенной планировки и пониженной этажности – термины, которые Андрей уже успел усвоить, знанием которых гордился и про которые знал, что они означают некоторую выделенность их обитателей из общей массы. То есть явно непростой человек был господин Лобанов, раз жил в кирпичном доме улучшенной планировки и пониженной этажности. Или повышенной? Бог его знает.

Андрей приехал к пяти часам, как его и просили. Он ожидал увидеть старика и был приятно удивлен, когда дверь ему открыл высокий поджарый крепкий мужчина с виду лет шестидесяти, седой, коротко стриженный, с седой полоской усов под носом, в светлых брюках, рубашке без галстука и кирпичного цвета пуловере, сжавший ему руку так, что далеко не хилый от природы Андрей едва успел среагировать и твердо ответить на пожатие.

Хозяин провел Андрея в комнату и усадил на низкий угловой диван и сам сел на тот же диван, под углом. Взятое из рук Андрея важное письмо от директора небрежно бросил рядом с собой на диван.

– Извините за вторжение, Дитер Васильевич, – сказал Андрей, – но господин Егоров очень просил меня приехать к вам для консультации, хотя убейте – не знаю, кто кого и по какому поводу должен консультировать.

– Начнем с имени, – сказал Лобанов. – Прошу вас звать меня Дмитрием Васильевичем. Дитер – это по документам. Посмешище и мучительный позор. Веяние моды, знаете ли. Поменял имя после войны, теперь жалею, а куда денешься. Для друзей я Дмитрий.

– Хорошо, – согласился Андрей, слегка удивившись скорости, с какой его зачислили в друзья.

– А консультация, – весело подмигнул Лобанов, – что консультация. У нас на юго-западе консультацией называется вот что, – и жестом фокусника извлек откуда-то из-за спинки дивана литровую бутылку водки, почему-то ледяную, и две рюмки. – Секундочку, принесу закусить чем бог послал. У вас там, на востоке, как – водку еще пьют? Или все больше виски да джин? Посмешище и мучительный позор, – он улыбнулся.

– Пьют, пьют, – ответил Андрей, который водки тогда еще почти не пил, и подумал обреченно: «Кажется придется пить». Цитату про посмешище он опознал и подумал удивленно: ну, читал я по молодости Заратустру, почти наизусть знал, но чтобы вот так в разговор вставлять…

Пить тогда пришлось, да еще как…

…Пока Андрей отвлекся на воспоминания, ему снова налили, и он снова выпил вместе со всеми, на этот раз за молодую пару, сидевшую в дальнем конце стола, под окном. Пара, как оказалось, неделю назад сыграла свадьбу. Унесли тарелки из-под закусок, Маша внесла большую кастрюлю с вареной картошкой. Кастрюлю пустили по кругу. Следом появилась огромная сковорода с чем-то мясным, пахнущим так, что рот у Андрея немедленно наполнился слюной, несмотря ни на какие закуски. Разложили по тарелкам мясо, выпили под горячее…

Вечер катился вперед. Слегка потерявший счет времени Андрей расслабленно и с умилением наблюдал, как дружески, весело, любовно общаются сидящие вокруг него люди, как им легко и приятно друг с другом – дома у него такое бывало только, когда приходил Лева, и то редко, а тут – просто чудо какое-то. «Как у них это получается? – думал Андрей. – Что в них такое есть, чего нет в нас? Чего уже нет в нас? Или никогда не было? Это мы потеряли или они приобрели?»

Он наклонился к Павлу, сидевшему слева, и сказал тому на ухо:

– Павел, дорогой, какие же вы счастливые люди, что можете вот так собираться, общаться…

Павел медленно повернулся, глянул, и Андрей запнулся, увидев его глаза: покрасневшие от водки, измученные, умоляющие.

– Андрей, – прошептал Павел. – Я тебя прошу: увези нас с Машей отсюда. Придумай что-нибудь. Что хочешь. Мы тут больше не можем.